Книга Попечительница, страница 32 – Наталья Шнейдер

— На стекле нужно сделать деления. Хотя бы алмазные риски, отмечающие каждый миллилитр. Против пяти и десяти поставить соответствующие цифры. Вот здесь, — я указала на шприц, — сделать упор для пальцев, я нарисую, как именно.

Я думала, что рисунок мой получится в стиле «художник от слова „худо“», но карандаш залетал над бумагой на удивление бодро. Все же не зря мою предшественницу учили рисованию.

— Канюлю превратить в иглу. Полую, с косым срезом. Заточить остро и выгладить, чтобы не цеплял. И таких игл нужно не меньше десятка к каждому шприцу.

Потому что тупятся они как сволочи, особенно серебряные. Стоит ли просить стальные? Я покопалась в памяти. Нержавейки не существует. Значит, после первого же кипячения стальную иглу можно будет выкидывать.

— И к ним внутрь проволочный мандрен с кольцом на конце. Вот. — Я вырвала изрисованный листок и протянула его аптекарю.

Краузе изучил его, держа на отлете, будто сомнительного вида вексель.

— Это будет недешево, Анна Викторовна. И небыстро.

Я кивнула. Выбирать все равно не приходилось.

— Счет на губернаторский дом, как и в прошлый раз?

На миг мне малодушно захотелось, чтобы Андрей, получив счет, отказался его оплачивать. Он ведь не дурак, сообразит, что я опять задумала что-то, что может выйти боком нам обоим. Возможно, не поймет саму идею инъекционного шприца — насколько я помнила историю медицины, до сих пор попытки вводить что-то в вену делались лишь через полое птичье перо, а о подкожных и внутримышечных инъекциях пока и речи не было. Но все равно Андрей догадается, что очередной заказ мне нужен не для того, чтобы положить купленное на полку. Если он упрется, я смогу просто умыть руки.

— На губернаторский дом, — подтвердила я. — Но это пока не полный перечень.

— Слушаю вас.

Краузе отложил мой листок с видом человека, готового уже ничему не удивляться.

Зря он так думал.

— Мне нужен кетгут.

— Простите?

— Кишечная струна. Тонкая, ровная, без узлов.

Аптекарь ушел куда-то к дальним шкафам и вернулся с картонной коробкой.

— Извольте.

Кетгут выглядел ужасно: сухие жесткие мотки, собранные кое-как. Об их чистоте не стоило даже и думать — кишечное сырье, конечно, промыли перед тем, как резать, как промывают его для оболочки колбас, но не более того.

— Будьте добры, ножницы. И суровую нитку.

Краузе молча подал и то и другое.

Я выбрала моток с нитью поровнее. Отмерила кусок — по локтю — и отрезала. Смотала колечко, перехватила нитью. Отмерила следующий. Руки не помнили, как это делается — все же не эти руки начинали работать в те времена, когда не было одноразовых шприцев, а шовный материал приходилось готовить вместо того, чтобы просто вскрыть фабричную стерильную упаковку. Но они были достаточно ловкими, а разум помнил. Помнил так хорошо, что на миг мне показалось, будто я не стою в пышных юбках и салопе посреди допотопной аптеки, а снова дома.

Опомнившись, я подняла взгляд на Краузе. Он задумчиво смотрел на мои руки. Я вернулась к работе.

Пожалуй, хватит.

— Вот эти, будьте добры, залейте эфиром, так чтобы они полностью были им покрыты, — сказала я, пододвигая к нему горку подготовленных колечек. — Чистым, серным эфиром. В стеклянной посуде, с притертой пробкой, как полагается. Прямо сейчас, и оставьте так на сутки. Завтра я приеду, эфир сольете, а струну я заберу вместе с емкостью, в которой ее замачивали. Или пришлю горничную забрать.