Книга Попечительница, страница 167 – Наталья Шнейдер

— Отдыхает, — ответила я. — Возможно, горничная уже разбудила ее и сообщила, что вы пришли.

Григорий Иванович снова соизволил меня заметить.

— Это вы отговорили ее посылать за цирюльником?

Начал он негромко, но в конце фразы все же не сдержался — голос прозвучал чуть громче, чем следовало бы. Младенец в корзинке завозился и захныкал.

— Тише, — сказала я. — Разбудите.

Марфа, не дожидаясь приказа, подхватила младенца из корзинки и начала укачивать, едва слышно мурлыча что-то.

Григорий Иванович открыл рот.

— Не здесь. — Я по-прежнему говорила вполголоса. — В гостиной.

В следующий миг он уже стоял у комода. Взял с полотенца иглодержатель.

— Откуда… Вы…

— Не здесь, — повторила я.

Поднялась, сложила вязание в корзину. Сунула под него лист с комода, на котором записывала время и дозировки препаратов, которые дала Светлане. Хотя я и так помнила все, но в таких вещах лучше не полагаться на память. Листок со схватками и давлением взяла в руки.

Григорий Иванович помедлил, но все же пошел следом.

Белозерова встретила нас в коридоре, в паре метров от спальни. Быстро собралась. Григорий Иванович поклонился ей — гораздо суше, чем обычно. Софья Андреевна поджала губы: в этом кругу холодно поклониться считалось почти оскорблением.

— Давайте поговорим в гостиной, — сказала я. — Светлана спит. К тому же спальня родильницы — не лучшее место для споров.

— Споров? — возмутился Григорий Иванович. — Анна Викторовна, спорить можно с коллегой. Даму, возомнившую, будто что-то понимает в медицине, можно только наставлять на путь истинный.

Я не ответила. Белозерова нахмурилась. Едва мы оказались в гостиной, Григорий Иванович положил иглодержатель на стол, с таким видом, будто предъявлял суду улику.

Я опустилась в кресло.

— Григорий Иванович, сядьте, — сказала Софья Андреевна. — Я распоряжусь, чтобы принесли чай и куличи. Вы, вероятно, утомились и голодны.

— Я не голоден, — отрезал он. Повернулся к хозяйке дома, спиной ко мне.

— Милостивая государыня, я писал вам ясно. Немедленно послать за цирюльником и отнять у больной не менее шестнадцати унций крови.

Пришлось и мне подняться: некрасиво сидеть, когда хозяйка дома стоит.

— Почему мое назначение не исполнено? — спросил Григорий Иванович.

Мы с Белозеровой переглянулись. Я повела глазами на дверь в глубину дома. Там, где-то за кухней, должно было лежать все, что сегодня сняли с постели.

Белозерова едва заметно кивнула и взялась за колокольчик.

— Принеси белье из спальни, — велела она появившейся горничной. — Все, что сняли вечером. Сюда.

Горничная округлила глаза, но перечить не посмела.

— Зачем? — спросил Григорий Иванович.

Ему никто не ответил.

Тикали часы. Догорала свеча. Доктор стоял, заложив руки за спину, и смотрел на иглодержатель, будто тот мог объяснить ему, что происходит в этом доме.

Горничная вернулась не одна: охапку белья — бесформенную, бурую — ей помогал нести лакей. Они опустили ее на пол, в стороне от ковра — и отступили, глядя куда угодно, только не на нее.

Одеяло, тяжеленное, пропитанное кровью. Скомканная и так и слипшаяся простыня. Полотенца — полдюжины, а может, больше. Эти уже задубели так, что сошли бы за небольшие щиты. В комнате запахло железом.

Григорий Иванович побелел.

— У роженицы было кровотечение?