Книга Попечительница, страница 166 – Наталья Шнейдер

Я продиктовала горничной признаки, при которых немедленно нужно было звать меня, хоть в голом виде, и отправилась в уборную, где уже исходило паром ведро с водой.

Отодрать от себя уже задубевшее платье было приятно. Еще приятней — поливаться теплой водой, смывая чужую кровь и свой липкий страх. Чистая сорочка. Чистое платье. Мир стал немного лучше.

Еще лучше он стал, когда в желудок легла кулебяка. Белозерова открыла ключиком шкатулку с кофе, сама смолола и сварила напиток, и кулич к нему показался очень кстати.

Вернувшись в спальню, я отмыла инструменты. Шприцы сложила в рыбницу и отправила на кухню кипятиться, велев Марфе приглядеть. Мало ли, понадобятся еще. Остальное разложила на чистом полотенце: просохнут — соберу и обработаю уже дома.

Оказывается, Марфа взяла и мое вязание. Младенец тихонько сопел в корзине, куда его уложили как в колыбель; я устроилась со спицами, не забывая время от времени проверять пульс и считать дыхание спящей. Все в пределах нормы.

Свеча догорала, когда внизу снова зазвонил колокольчик, а потом за дверью раздались быстрые тяжелые шаги.

— Господин доктор! — доложила горничная.

На пороге стоял Григорий Иванович. Шейный платок сбился, лицо осунувшееся от усталости. Коротко поклонился мне.

— Как Светлана Сергеевна? — спросил он.

— Спит, — вполголоса сказала я.

Григорий Иванович кивнул. Шагнул к кровати. Мне показалось, что во взгляде его промелькнуло раздражение: «И тут она!» Возможно, померещилось в полумраке при свече. В конце концов, дама моего положения была просто обязана посидеть у постели только что родившей приятельницы только потому, что так принято. Не то мебель, не то болонка — мило, но в расчет можно не принимать. А что ночью — так не формальный визит.

И что бы я о себе ни знала, для любого ученого доктора я буду «прелесть какая дурочка». Женщина не может понимать в медицине. Точка.

Григорий Иванович склонился над Светланой, вгляделся в ее лицо. Я тоже присмотрелась. Бледна. Губы сухие. Дышит ровно. Григорий Иванович достал часы из жилетного кармана, перевел взгляд на грудную клетку спящей, зашевелил губами. Потом взял запястье Светланы и замер, глядя на циферблат.

С подсчетом он не торопился, выдержал ровно минуту. Я смотрела на его сосредоточенное лицо, отметила, как уверенно пальцы нашли пульс и держат запястье. Хороший врач. Внимательный, добросовестный, опытный. Лучший в губернии — и не просто так.

Именно потому и опасный.

Он отпустил запястье, отогнул край одеяла с руки Светланы и поднес свечу к локтевому сгибу. Потом к другому. Чистая кожа. Григорий Иванович едва заметно свел брови. Покосился на меня, прежде чем аккуратно вернуть одеяло на место.

Заметив корзинку у стола, склонился и над ней — младенец сопел, сжав кулачки у щек. Доктор приподнял край шали, посмотрел, как поднимается крохотная грудь. Снова укрыл. Выпрямился. Огляделся — будто искал, что из вещей не на своем месте.

Я уже знала, что именно. Ни пузыря со льдом на голове больной. Ни таза с пущенной кровью — впрочем, его уже могли к этому времени унести. Ни повязки на локте больной или хотя бы следа от ланцета на вене.

— Где Софья Андреевна? — сухо спросил он.

Глядел он при этом не на меня — словно я стала пустым местом — а на Марфу, тихонько стоявшую у стены. Едва ли он помнил в лицо всю прислугу в домах, в которых бывал. Вот и спрашивал у горничной, где хозяйка.