Книга Венец из волчьих ягод, страница 158 – D. Scriptor

— Я все поняла, — сухо отозвалась я, мечтая сбежать побыстрее.

— Я верю в тебя, Сильванна, — королева улыбнулась. — Иди.

Я не сорвалась на бег только потому, что сохранила остатки разума. Но, как только я оказалась в коридоре, понеслась в сторону покоев под озадаченные взгляды Гурьяна и Шульги.

Если будет нужно, я отдам всю свою кровь. Я отдам всю себя, только бы он жил. Мой принц… мой Вар…

Финист любил сестру больше жизни. С самого рождения они были с ней неразлучны, как подходящая друг к другу пара лаптей. Маленькие княжич и княжна везде ходили вместе, играли вместе, учились тоже — вместе. Финист справедливо считал, что Сильванна всегда будет где-то рядом, поможет и утешит. У сестры был тяжелый характер, с которым ни одному мужчине не совладать, это было правдой. Она прямая, резкая, но искренняя и справедливая. Иногда Финист задумывался о том, что из нее княгиня вышла бы лучше, чем из него князь. В моменты, когда старший наследник огорчал отца, князь Алекай говорил так же. В Красногорье женщина не может править, но Сильванна родилась именно для этого, для княжеской ли шапки иль для королевского венца. Отец никогда не говорил об этом при ней, но Финист достаточно слышал, как Алекай восхищается старшей дочерью.

Княжич ворвался в опочивальню отца едва ли не с ноги. Они с братьями вернулись из Эголлы почти неделю назад, но все это время князь был в разъездах. Сейчас же пришло время поговорить. Алекай стоял возле стеллажа с книгами, лениво пролистывая страницы толстого фолианта, который едва удерживал в руках. Финист полыхал чистым гневом, и отец, конечно, это заметил, хоть упорно не подавал вида. За исключением Лукияна, который был полной копией матери, все остальные дети унаследовали отцовские черты, вьющиеся пшеничные волосы и льдисто-голубые глаза.

— Что тебе понадобилось, сын? — властный голос отца заставил Финиста подобраться. Несмотря на свою худощавость, Алекай внушал страх и уважение одним своим взглядом. Но мало кто помнил, что таким князь Красногорья был не всегда.

— Я пришел говорить о Сильванне, — княжич расправил плечи, выдержав отцовский прищур.

— Избавь меня от этого, — Алекай свел к переносице светлые брови и демонстративно вернулся к чтению книги. Финист сжал кулаки, сделав шаг навстречу.

— Ты продал ее, — прошипел он, заставив отца дернуться. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — отрезал князь, с шумом захлопнув фолиант. — Сестра не говорила тебе, что сама этого захотела?

— Ты не должен был ей позволять! — взбеленился княжич. Алекай склонил голову на бок.

— Забываешься, — равнодушно заметил он. — Твоя сестра вправе сама распоряжаться своей судьбой. Я это понимаю, а вот ты, кажется, нет. С чего ты решил, что я могу диктовать ей какие-то свои условия?

— Ты купился на богатое приданное гоблинского принца.

— Едва ли привезенные Калантой драгоценности сравнятся с моими, — князь раздраженно прикрыл глаза, словно не мог поверить в глупость собственного сына. — Все ее дары были уплачены воеводам и служанкам, чтобы те заботились о Сильванне на чужбине, а остатки я отдал на благоустройство Угры и близлежащих сел. Ты думал, я променяю дочь на собственную жадность? — Алекай сурово посмотрел на сына, а тот стушевался, не зная, что и говорить. — Я дорожу Сильвой не меньше твоего. И я, заметь, не обижал ее и не смел нарываться на долголетнюю ссору, — отец язвительно улыбнулся, а Финист вспыхнул от негодования.