Книга Развод. Нас не вернешь, страница 58 – Юля Шеффер

Просто не могу.

И, глядя в её растерянный и хрупкий взгляд, я хрипло говорю, ощущая, как в горле образовывается колючий комок:

— Дочка, ты помнишь Мартина? Того мальчика, с которым ты играла в торговом центре?

Тася кивает, нахмурив лоб — не понимает, при чем тут он и к чему я клоню.

— Помню, конечно. Он и на дне рождения Дани был. Мелкий еще, но прикольный. Тоже любит паровозы, а еще иногда говорит на иностранном языке.

Свекровь на ее словах заметно напрягается — она догадывается, о каком мальчике идет речь. Я не говорила ей о встрече с ним и Доминикой, чтобы не волновать зря. Решила молчать, пока сама не разберусь в том, зачем они здесь.

— Этот Мартин… Он… — признание дается с трудом, я буквально выдавливаю из себя слова, делая паузу, облизывая губы, глубоко вдыхая и нещадно теребя собственные пальцы.

Сказать «он — твой брат» мешает то, что Воронцов не считает его своим. И, учитывая неверность Доминики, основания на это у него есть. Странно, что он даже не хочет это проверить. Но это не мое дело.

— Когда твой папа ушел от нас, он ушел к Мартину и его маме. Той женщине, что забрала мальчика из игротеки. Твой папа все это время жил с ними.

Тася смотрит на меня, словно не осознавая смысл моих слов.

— Как это? — спрашивает она, чуть замедленно хлопая глазами.

Комок в горле разбухает до невозможных размеров, говорить становится еще тяжелее. Но я должна. Ради дочери.

— Так бывает иногда, малыш, — улыбаюсь ей сквозь слёзы, жалея, что приходится ей это объяснять, а ей — понимать. — Твой папа полюбил другую тётю и захотел жить с ними.

Она на несколько мгновений молчит, переваривая услышанное, а затем спрашивает тихо, почти шепотом:

— То есть папа бросил меня ради чужого мальчика?

Боль и обиду в её голосе просто невозможно вынести. Как и неестественную сухость в глазах.

Я с трудом сдерживаю слезы. Анна Степановна уже рыдает, не скрываясь — её сердце, как и моё, сжимается от боли за нашу девочку. А у нее ни слезинки.

Она стойко переносит удар. Как большая.

— Тасюш… — пытаюсь я подобрать слова утешения, но они застревают в горле.

Ну как можно объяснить или хотя бы смягчить тот факт, что её отец — подонок⁈

— Возможно, он папе не чужой. Может быть, твой папа и его папа тоже.

Тася оглядывается на бабушку, та торопливо вытирает глаза, чтобы внучка не видела, как она плачет. Тая поворачивается обратно.

— Значит, Мартин — мой брат? Он тоже Воронцов?

— Я не знаю, малышка, — шепчу я, скорбно качая головой, в эту минуту ненавидя себя за то, что причиняю дочери такую боль своими словами.

Как раз этого я и боялась, откладывая тот день, когда дочь узнает о брате, и хоть знаю, что это неизбежно, от этого не менее больно.

Одно утешает — ни мне, ни ей не придется пережить этот ужас еще раз.

Ничего больше не сказав, Тася утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю её, прижимаю к себе, но не знаю, как защитить её от этой боли.

Мы сидим так, в тишине, достаточно долго, пока я не понимаю по изменившемуся дыханию дочки, что она уснула.

Осторожно приподняв ее, отношу в ее комнату. Моя девочка уже очень давно не спит днем, но сегодня было столько переживаний, что неудивительно, что она устала.

А, может, это защитная реакция ее неокрепшего организма.

Анна Степановна без лишних слов помогает открыть дверь и откинуть одеяло на кровати. Я опускаю Таюшу в постель и, бережно укрыв, тихо выхожу вслед за свекровью.