Книга Развод. Нас не вернешь, страница 48 – Юля Шеффер

Я позволяю ей увести себя к детской, где он играет в собранную на ковре железную дорогу — мой сын обожает поезда.

«А мой ли Мартин сын?..» пронзает меня чудовищная догадка.

Увидев нас, он радостно бежит ко мне с криком:

— Папа! — и запрыгивает на руки, как делает всегда.

Я на автомате ловлю его, но тут же ставлю обратно на пол. Ужасная мысль, что не только любовь Доминики была притворством, но и мое отцовство — не более, чем уловка привязать меня к себе покрепче, не отпускает, долбит кувалдой куда-то в затылок. Я никогда не сомневался в том, что он — мой, но теперь всё здесь кажется ложью.

Вспоминаются навязчивые причитания ее отца с матерью, что мальчик — просто моя копия. Слишком часто они это повторяли, и теперь понятно почему… Это не семейка, это ОПГ.

Треплю его по голове одеревеневшей рукой:

— Привет, — выдавливаю из себя.

Мать протягивает ему йогурт, и он сует его в руки мне, чтобы открыл. Это почти ритуал.

Но сейчас он дается мне с трудом. Голова кружится, комната кажется чужой, все в ней фальшивым, а я чувствую тошноту. А вместе с ней злость, гнев, ненависть и отчаяние одновременно.

— Папа, отклой! — требует Мартин, не понимая, чего я завис.

Я послушно откручиваю крышку, осознавая, что больше оставаться тут не могу. Сердце хреначит в груди как сумасшедшее, меня рвет от эмоций, которым нужен выход, но делать это при ребенке — даже если он не мой — неправильно. Он не виноват, что его мать — шлюха.

Но и с Доминикой выяснять отношения я не готов. Боюсь, если начну, заведусь и прибью суку.

— Знаешь, я вспомнил, что мне нужно вернуться в офис. Надо подписать документы для таможни.

Она удивлённо поднимает брови.

— Обязательно сейчас?

— Да, иначе можем нарваться на карантин. Я быстро, — не выдерживаю её взгляда, отворачиваюсь и быстро иду к лестнице.

Сбегаю по ней вниз и толкаю дверь на улицу.

Глубокий вдох — оказывается, там я даже дышал дозированно.

Сажусь обратно в тачку, но понятия не имею, куда мне ехать.

Здесь у меня ничего своего нет. И дома нет.

И в России уже тоже ничего. Всё было, но я всё потерял, совершил ошибку, которую уже не исправить.

«Ты сам все просрал, Воронцов».

Отъехав от дома, я бесцельно катаюсь по улицам, пока не прибиваюсь к какому-то бару — пивнушке, как и большинство забегаловок здесь.

Пью сначала за стойкой в одиночестве, закидывая в себя шоты один за другим, запивая местным нефильтрованным, потом неожиданно для себя вливаюсь в чью-то компанию и набухиваюсь уже вместе с ними. Качественнее. Так качественно, что следующие несколько дней помню плохо. Точнее, совсем не помню. Они начисто стерлись из памяти.

И я не помню, сколько их было — дней.

Я даже не знаю, какой день сегодня и с трудом смогу назвать месяц и год. Как и то, где я и кто сейчас рядом со мной — люди постоянно меняются, бары тоже. Телефон первое время звонил без остановки, но уже давно сел, бедолага. Где моя машина, я тоже не знаю. Да и похрен на нее.

На все похрен.

С этой мыслью меня вырубает на угловом диване в темном углу очередного паба, а просыпаюсь я оттого, что кто-то бесцеремонно теребит мое плечо. С трудом разлепляю глаза и пытаюсь сфокусироваться на фигуре передо мной.

Усмехаюсь — Матей Слуков собственной персоной. Как всегда, не один. С шестерками.