Книга Чайная роза Босфора, страница 75 – Мария Шарикова

Я пыталась работать. Разложив на столе карты восточных провинций, я проверила расчёты Мехмеда-эфенди. А ещё начала письмо Богданову с просьбой ускорить поставку образцов грузинского листа. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю в окно, на серую гладь Босфора, и жду сама не зная чего.

Ближе к полудню в библиотеку заглянула Айше. Она была непривычно тихой, без своей обычной улыбки, и я сразу поняла: что-то случилось.

— От чего ты такая? — спросила я, откладывая перо.

— Матушка хочет тебя видеть, — ответила она, и в её голосе прозвучала настороженность. — Она сказала, чтобы ты пришла прямо сейчас. Это важно.

Сердце у меня упало. За те недели, что я прожила в этом доме, я научилась распознавать интонации Гюльназ-ханым и знала: когда она просит прийти «прямо сейчас», это означает разговор, который не терпит отлагательств. А после отъезда Эмира любой серьёзный разговор вызывал у меня тревогу.

Я поднялась и последовала за Айше. По дороге она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Мы спустились на первый этаж, прошли через анфиладу комнат и остановились перед дверью в покои Гюльназ-ханым.

— Я подожду здесь, — сказала Айше и села на скамью у окна.

Я кивнула и постучала.

— Войдите, — раздался голос свекрови, и я толкнула дверь.

Гюльназ-ханым сидела в своём обычном кресле у окна. На столике перед ней стоял поднос с кофе, но чашка была нетронутой, а значит, она ждала меня. На коленях у неё лежало письмо, и когда я вошла, она подняла на меня глаза.

В её взгляде не было ни упрёка, ни гнева. Только усталость и та самая проницательность, которая всегда меня обезоруживала.

— Садись, — сказала она, указывая на диван напротив.

Я села, стараясь держать спину прямо. Гюльназ-ханым помолчала несколько мгновений, разглядывая меня, словно видела впервые. А потом она заговорила, негромко, но с той внутренней силой, которая всегда ощущалась в её голосе.

— Мне нужно поговорить с тобой о том, что происходит в этом доме. И о том, что происходит с тобой.

Я молчала, ожидая продолжения.

— Эмир уехал по делам, которые касаются чайного проекта. Но я знаю своего сына слишком хорошо, чтобы понимать: дело не только в чае. Что-то ещё тревожит его. Что-то, связанное с тобой.

Она сделала паузу, давая мне возможность ответить. Я не воспользовалась ею.

— Я не стану спрашивать, что именно происходит, — продолжила Гюльназ-ханым. — Если бы ты хотела, чтобы я знала, ты бы сказала сама. Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Этот дом не просто стены и люди. Это семья. И если у одного из нас беда, то беда у всех. Если один в опасности, то все в опасности. Ты понимаешь?

— Понимаю, — произнесла я тихо.

— Хорошо. Тогда я скажу тебе ещё одну вещь. Я видела много женщин, которые входили в этот дом. Жён слуг, жён родственников, наложниц, которых привозил сюда мой покойный муж. Я умею различать, кто приходит с миром, а кто с войной. Ты пришла с войной. Но не с той, которую я ожидала. Ты воюешь не против нас. Ты воюешь за что-то своё. За своё место. За своё дело. За моего сына.

Она снова замолчала, и в комнате повисла густая как мёд тишина. Я не знала, что ответить, и не была уверена, что ответ вообще нужен.

— Я не знаю, что за человек пишет тебе письма, — сказала Гюльназ-ханым, и я вздрогнула. — Не смотри так. Я не читаю чужие письма. Но я вижу, как моя невестка вздрагивает, когда приносят почту. Вижу, как она смотрит в окно, словно ждёт кого-то. И я знаю, что мой сын не стал бы уезжать по делам, если бы не был уверен, что с тобой ничего не случится.