Книга Чайная роза Босфора, страница 54 – Мария Шарикова

Когда мы оторвались друг от друга, она не отступила. Осталась стоять, прижавшись лбом к моей груди, и её руки сжимали ткань моей рубашки так, словно она боялась, что я исчезну.

— Я не тороплю вас, — произнёс я, гладя её волосы. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Но знайте: я больше не собираюсь держаться от вас на расстоянии. Я хочу быть с вами. Просто быть рядом.

Она подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения, того самого, которое приходит, когда долго носишь в себе тайну и наконец решаешься её отпустить.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ждёте.

Я поцеловал её в лоб. Нежно, почти благоговейно.

— Я умею ждать, — сказал я. — Особенно когда знаю, чего хочу.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была самой тёплой из всех, что я видел у неё. Потом мы ещё долго сидели вдвоём в библиотеке. Не обнимаясь, а просто рядом, разделяя тишину, лунный свет и странное, новое чувство, которое медленно, но верно прорастало между нами. И когда наконец она поднялась, чтобы уйти, я взял её руку и поднёс к губам.

— Завтра всё будет иначе, — сказал я.

— Завтра, — повторила Софья, и ушла, оставив меня одного в тихой комнате, где всё ещё витал аромат чая и лаванды. Но одиночество это больше не тяготило меня. Потому что я знал: она рядом. Она станет моей. И с каждым днём я убеждался в этом всё больше.

Проснулась я с ощущением, будто всё вокруг слегка изменило свои очертания.

Это было не так, как бывает после долгой болезни, когда привычные предметы кажутся чужими. Наоборот вся комната, в которой я спала уже больше месяца, вдруг наполнилась новым, тёплым светом. Солнце только поднималось над Босфором, и его лучи, проходя сквозь решётчатые ставни, рисовали на ковре причудливые узоры, похожие на кружево. Я лежала, глядя на эти световые арабески, и улыбалась — не кому-то, а просто так, от переполнявшего меня чувства, которому я пока не могла подобрать названия.

Вчерашний вечер всё стоял перед глазами. Библиотека, залитая мягким светом лампы. Голос Эмира, низкий и чуть хриплый, когда он говорил, что не станет больше держаться от меня на расстоянии. Его руки на моей талии. И тот поцелуй: лёгкий, едва уловимый, но перевернувший что-то внутри, что, как мне казалось, давно и прочно стояло на месте.

Я перевернулась на спину и прижала ладони к щекам. Они всё ещё горели, хотя с того поцелуя прошло несколько часов и я успела выспаться. В любом уважающем себя турецком сериале героиня после такого вечера непременно подошла бы к окну, вдохнула утренний воздух и посмотрела бы на море с таким видом, будто весь мир теперь принадлежит ей. Я, признаться, так и сделала: встала, накинула халат, подошла к окну и распахнула ставни. Утренний Босфор был спокоен и светел, по нему уже скользили первые каики, и в прозрачном воздухе далеко-далеко виднелись очертания куполов Айя-Софии. Красота была такая, что дыхание перехватывало.

— Определённо сериальный момент, — пробормотала я себе под нос по-русски. — Только музыки не хватает.

— Барыня? — раздался за спиной сонный голос Дуняши. — Вы что-то сказали?

— Говорю, утро прекрасное.

Дуняша приподнялась на своей кровати в углу комнаты, протёрла глаза и оглядела меня с некоторым подозрением. Она уже привыкла, что по утрам я бываю задумчивой, но сегодня во мне явно было что-то новое, и она это почувствовала.