Книга Чайная роза Босфора, страница 26 – Мария Шарикова

Сама церемония прошла, как я и ожидала, без лишней помпы и без русской душевности, к которой я, честно говоря, всё равно не привыкла за четыре месяца в теле настоящей Софьи. Мы с Эмиром стояли перед кади — судьёй, который был приглашён в дом специально для этого случая, и повторяли слова, которых я не понимала, потому что произносили их на арабском языке, а не на французском и не на турецком. Эмир, впрочем, понимал: я видела, как сосредоточенно он хмурился, когда имам читал суры из Корана, и как твёрдо он произносил свою часть брачного договора. Потом настал мой черёд. Мне подсказали, что нужно произнести формулу согласия, и я произнесла её, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Я не знала, что именно говорю, но понимала главное: я соглашаюсь быть женой этого человека по мусульманскому обряду, сохраняя при этом свою христианскую веру, что было исключением из правил, дарованным особым разрешением шейх-уль-ислама.

Когда всё закончилось и кади объявил нас мужем и женой, Эмир повернулся ко мне и посмотрел долгим, испытующим взглядом. В его глазах, серо-голубых, обведённых чёрным, я не прочла ни тепла, ни враждебности, ни даже любопытства, которое заметила раньше. Только какое-то странное, напряжённое ожидание, словно он ждал от меня чего-то, чего я ещё не сделала. Потом он медленно наклонил голову, коснулся губами моего лба, лёгкое, почти невесомое прикосновение, и отошёл в сторону, к мужчинам, которые ждали его с поздравлениями.

Вот так я стала женой.

После церемонии состоялся званый ужин, на который собрались родственники Эмира и несколько дипломатов из русского посольства (последние смотрели на меня с тем же любопытством, с каким смотрели на меня все остальные, но ещё и с примесью какой-то настороженной гордости, словно я была их личным достижением, их экспонатом на османской ярмарке). Я сидела во главе стола рядом с Эмиром, который почти не разговаривал со мной, а только вежливо улыбался гостям и произносил положенные тосты на французском и турецком. Я старалась соответствовать: ела медленно, пила мало, поддерживала разговор с русским послом, который расспрашивал меня о здоровье и благосклонно кивал, когда я отвечала, что всем довольна. Я не была довольна. Я была измучена, оглушена и совершенно не понимала, что теперь будет. Но говорить об этом вслух не собиралась.

Наступил вечер, гости разъехались, слуги убрали со столов, и дом снова погрузился в ту особую тишину, какая бывает только после долгого и шумного праздника, когда все звуки впитаны коврами и портьерами, и остаётся только далёкий плеск Босфора где-то внизу. Меня проводили в ту же гостевую спальню, которую я занимала до церемонии, и я поняла, что сегодня, и возможно, ещё много дней, ничего не изменится. Эмир не придёт. Он остался в своей половине дома, и дверь между нами была такой же реальной и ощутимой, как граница между нашими государствами, которую мы были призваны соединить.

Меня это, честно говоря, вполне устраивало. Мне нужно было время. Время, чтобы привыкнуть, освоиться и понять, как жить дальше.

Следующие несколько недель я посвятила именно этому: привыканию. И начала с одежды.

Та одежда, которую я привезла с собой из России, не годилась для Константинополя почти ни с какой точки зрения. Она была скроена для северного климата. Шерсть, сукно, плотные ткани, закрытые воротники, и в мягкой, влажной осени Босфора я в ней просто задыхалась. Кроме того, она была скроена для русской женщины, а не для османской жены, и, как я быстро поняла, одежда в этом мире была не просто тканью и нитками, а языком. По платью можно было прочитать статус, положение, характер и даже намерения человека. Мои русские платья говорили: «я чужая». А мне нужно было, чтобы они говорили что-то другое.