Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 61 – Лана Фрейтаг

Но он спросил другое.

— А ты чего хочешь?

— Я хочу, чтобы он сел.

— Это не ответ. — Он говорил тихо и очень спокойно, как говорят со взрослыми умственно отсталыми людьми. — Это то, что положено хотеть. Ты в приличном доме росла, у тебя мама учительница. Я не спрашиваю, что хорошо по закону и как правильно поступить. Я спрашиваю тебя.

— Если его посадят, мне этого будет достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно.

Я почувствовала себя упрямой пятилеткой, которая спорит со старшим братом в песочнице.

— Надя. — Он оторвал руку от крыла и опустил ее. — Он двадцать девятого сядет в машину, поднимется сюда, посмотрит мне в глаза и скажет, где искать твою куртку весной. Заплатит наличными и попросит расписку, поедет обедать. Ты представь его лицо в этот момент. Ты его хорошо знаешь, тебе легко.

Я представила. Я вообще ничего не делала последние недели так подробно, как это.

Я знала, как он держит вилку. Как поправляет манжету, когда доволен собой. Как в ресторане благодарит официанта чуть громче, чем нужно, чтобы за соседним столом услышали, какой он приятный человек. Он приедет сюда в хорошей куртке, вымытый, выспавшийся, и будет вежлив с Дато, и в машине по дороге вниз включит музыку.

Внутри у меня медленно поднялось что-то тяжелое и горячее, и оно не было похоже на справедливость.

— Ну давай, скажи это вслух, — сказал Дато.

— Нет…

— Скажи.

— Я хочу, чтобы его больше не было, — выпалила я.

Собственный голос показался мне чужим. Я услышала его со стороны, как слышала в тумане свой смех, и мне стало так стыдно и так легко одновременно, что я схватилась за холодное железо крыла, чтобы куда-то деть руки.

Дато кивнул. Один раз, коротко, будто отметил что-то у себя.

— Вот теперь можешь просить, — сказал он.

— Что?

— Раньше ты просила за него. За хорошего человека, которого нельзя трогать, потому что нельзя. — Он шагнул ко мне, и расстояние исчезло, и я снова почувствовала запах солярки, холодной куртки и его самого. — А теперь ты просишь за меня. Это другое дело. Это я хотя бы выслушаю.

— Тогда слушай, — сказала я. — Не делай этого. Не ради него. Ради Тамрико. Ты же верующий, это ужасный грех.

— А ради тебя?

Я задрала голову. Он стоял так близко, что мне пришлось.

— И ради меня.

Он поднял руку и большим пальцем стер что-то у меня со щеки, ветер, наверное, нанес золы от чьей-то трубы, и я перестала дышать, как последняя дура, второй раз за вечер.

— Иди в дом, ты дрожишь — вдруг сказал он. — Ты в одном свитере.

— Ты мне не ответил.

— Не ответил.

— Ответь.

— Я тебе врать не буду, — сказал Дато. — Ни сейчас, ни потом, никогда. Поэтому я тебе сейчас не отвечу.

Он снял куртку и накинул мне на плечи, тяжелую, пахнущую машиной, и придержал за отвороты, и подержал секунду дольше, чем нужно, чтобы просто накинуть куртку.

В доме пахло горелой мукой и остывшим маслом. На столе стояла тарелка под полотенцем, и рядом лежала вилка, положенная ровно, как в приличном доме, и от этой вилки мне сделалось невыносимо.

Он зажег лампу над плитой, самую слабую, и придвинул мне тарелку.

— Поешь?

— Я не хочу.

— Ты сегодня только хлеб ела в одиннадцать утра, я видел. — Он сел напротив, налил себе воды и не выпил. — Давай поешь, потом поговорим.

Чвиштари остыл, сыр в нем стянулся тугой резиновой ниткой, и все равно это было вкусно так, что у меня свело челюсти. Я ела и смотрела на его руки, лежавшие на столе, на сбитые костяшки, на черный ободок под ногтем, который не отмывался ничем, и думала о том, что у меня в жизни было восемь лет мужчины с идеальными ногтями.