Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 59 – Лана Фрейтаг

— Тамрико, что происходит?

— Он его убьет, — сказала она.

Печка щелкнула. За окном шел ветер, и в стекле подрагивало отражение лампочки.

— Он не за квартиру твою воюет, — сказала она. — Ты, милая, извини, но твоя квартира ему как мне трактор. Он ему бумажку послал, расписочку, шесть месяцев эти твои, я все слушала и все понимала, я не дура. И знаешь, что я поняла? Что все это нужно только для одного: чтобы твой муж сам, своими ногами, по своей воле приехал сюда.

Я хотела что-то сказать и не смогла.

— В горах, — сказала она, — человек может упасть. Может замерзнуть, может пойти не туда, может уехать на машине и не доехать, потому что дорога на Местию местами такая, что я там глаза закрываю и молюсь вслух. Каждый год кто-нибудь. И никто ничему не удивится.

— Его же посадят.

Тамрико засмеялась. Коротко, некрасиво, и тут же прижала ко рту костяшки пальцев.

— Кого посадят? Дато?

— Тамрико, это убийство.

— Милая моя, — сказала она, и вот тут ей стало по-настоящему не смешно. — Ты два месяца живешь в его доме и думаешь, что он проводник, который картошку копает. Ты видела, как с ним в Местии здороваются? Ты видела, как Зураб, начальник, погоны, тридцать лет службы, ему первый руку подает и стоит, пока тот сядет?

Я молчала.

— Пять лет назад одного моего олуха взяли на таможне с чужим товаром. — Она вертела пустой стакан. — Дурак тот был, царствие ему небесное, дурак и есть. Я приехала сюда ночью, ревела на этом самом полу. Дато меня выслушал, вышел во двор, кому-то позвонил, вернулся и сказал: иди спать. Через четыре дня моего дурака отпустили. Ни адвоката, ни суда, ни копейки я не заплатила. И знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Я до сих пор не знаю, кому он звонил, — сказала Тамрико. — Я его не спрашивала. И никогда не спрошу. И иногда мне кажется, что я вообще не хочу этого знать, потому что я его в этом качестве не выдержу.

Она встала, зачем-то передвинула сковороду на плите и осталась стоять к ней спиной.

— Его не посадят, Надя, — сказала она. — Вот чего ты не понимаешь. Я не боюсь, что его посадят. Я боюсь ровно наоборот. Он это сделает, и ничего ему за это не будет, и он вернется домой, и сядет вот на этот стул, и попросит есть. И будет жить дальше. Двадцать лет, тридцать. С этим внутри.

— Он не такой.

— Он именно такой, — сказала она. — Я его с пеленок знаю.

Она обернулась. Лицо у нее было мокрое, и она вытирала его тыльной стороной ладони, в муке, и размазывала муку по щекам, и не замечала.

— Когда Нино разбилась, — сказала она, — он девять дней ничего не говорил. Вообще. Ни слова. Все думали, он с ума сойдет. А потом вдруг собрался и уехал в Тбилиси, и его не было три недели. Что он делал там, я не знаю, и знать не хочу и страшно, что я это узнаю когда-нибудь.

У меня стало холодно в животе.

— Тамрико. Он что...

— Я. Не. Спрашивала, — сказала она раздельно. — Я тебе это говорю не для того, чтобы ты моего брата боялась. Ты его не бойся, он тебе волоса не тронет, он за тебя из этой кухни живым не выйдет, если надо будет. Я тебе это говорю, чтобы ты поняла одну вещь.

Она села обратно и взяла меня за руку. Ладонь у нее была теплая, в тесте.

— Если он решил, он не отступит, — сказала она. — Никогда. Ни за что. Ему хоть в лицо скажи, хоть в ноги упади, хоть мать приведи. Он лучше умрет. У нас в роду все такие были, у нас в роду до старости мало кто доживал, и я не шучу, спроси на кладбище.