Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 60 – Лана Фрейтаг

— Значит, его нельзя остановить.

— Нельзя.

— Тогда зачем ты мне все это рассказала?

Тамрико долго на меня смотрела.

— Затем, — сказала она, — что его нельзя остановить, но его можно попросить.

Я вырвала руку и встала. Прошла до окна, обратно, снова до окна, и это было глупо и никуда меня не привело.

— Я не имею права, — сказала я. — Я тут никто, он меня не послушает.

— Может, и не послушает. — Она пожала плечами и вдруг стала совершенно деловая, как будто мы обсуждали, чем красить корни. — Но ты хотя бы попробуешь, и я буду знать, что все, что можно было, сделали. Мне с этим потом жить, Надя. Мне ему в глаза смотреть на Пасху, мне его отмаливать. Я человек верующий.

Она встала, шлепнула на сковороду новый чвиштари, и он зашипел, и по кухне пошел нормальный, живой, домашний запах, и от этого мне почему-то стало совсем невыносимо.

— И еще, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебе главного не сказала.

— Что.

— Твой муж едет не один.

Она повернула чвиштари лопаткой.

— Мой брат думает, что он умнее всех. Он всю эту комбинацию сложил на человека, которого знает по бумажкам. А тот везет с собой второго, и мы не знаем, кто это. — Она посмотрела на меня через плечо. — Вот чего я на самом деле боюсь, милая. Не того, что Дато его убьет. Того, что он не успеет.

Машина вернулась в двенадцатом часу.

Я слышала, как она встала во дворе, как хлопнула дверца, как Мура застучал хвостом по крыльцу. Тамрико к тому времени ушла к себе, оставив на столе накрытую полотенцем тарелку, и в доме было тихо.

Я вышла на крыльцо в его свитере, накинув куртку сверху.

Дато стоял у машины и не шел в дом. Просто стоял, положив руку на крыло, и смотрел вверх, туда, куда смотрел вчера, и снег на хребте в темноте был виден отдельно от неба, светлой полосой.

— Холодно, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом.

Я стояла в полуметре и смотрела на его профиль, на скулу, на упрямую линию рта, и понимала, что сейчас скажу это и обратно не заберу.

Но тут наверху распахнулось окно.

— Надя! И ты мне это «я тут никто» брось! Я сорок лет этого осла знаю. Если он сейчас кого-нибудь и услышит, то только тебя.

Окно наверху захлопнулось так, что у соседей внизу отозвалась собака.

Дато не пошевелился. Он стоял, положив ладонь на крыло машины, и смотрел вверх, туда, где снег на хребте лежал отдельной светлой полосой, будто его выложили там нарочно. Двигатель еще потрескивал, остывая. От капота тянуло теплом, и я подошла на этот запах, как подходят к печке, а не к человеку.

— Она тебе наговорила ерунды, — сказал он.

— Наговорила.

— И ты поверила.

— Я два месяца живу в твоем доме, — сказала я. — Я поверила еще до того, как она мне что-то сказала.

Он повернул голову. В темноте лица почти не было, только линия скулы и блеск глаза, и я вдруг поняла, что за все эти недели ни разу не видела его испуганным, растерянным или хотя бы уставшим до дна. Он всегда был ровно на такой глубине, куда меня не пускали.

— Не делай этого, — сказала я.

Он молчал.

— Не делай глупостей, я сама разберусь… — Я запнулась. — Не убивай его.

Ветер прошел по двору, потащил по земле сухой лист, и лист зацепился за колесо и задрожал. Я стояла и ждала, что он засмеется, или скажет, что я насмотрелась кино, или что у его сестры язык длиннее дороги на Ушгули. Я очень хотела, чтобы он сказал хоть что-нибудь из этого.