Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 50 – Лана Фрейтаг

Спускались молча. Тропа шла между двумя каменными оградами, узкая, и мне приходилось идти вплотную, плечом к его плечу, и на каждом камне он придерживал меня второй рукой за локоть и тут же убирал ладонь. Один раз я оступилась всерьез, и он поймал меня поперек спины, и мы стояли так секунду или две, и я слышала, как у него в груди ровно идет дыхание.

— Осторожно, — сказал он.

— Ага.

Дальше он мою руку не отпускал.

В доме пахло дымом и жареным луком. Тамрико гремела на кухне и разговаривала сама с собой по-грузински, и по интонации было понятно, что разговаривает она про нас.

Дато принес из сеней таз, налил горячей из чайника, разбавил из ведра и поставил передо мной на пол. Потом вытащил из шкафчика над печкой бутылку темного стекла без этикетки.

— Что это?

— Настойка. — Он сел на низкую скамейку напротив. — Бабушка делает.

— Из чего?

— Не спрашивай.

Я подвернула штанину и опустила ногу в воду, и щиколотку сразу заломило. Он смотрел в сторону, на печку, и молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы вода перестала обжигать. Потом взял мою ступню в ладонь и вынул из воды.

Я дернулась. Он не отпустил.

— Держи.

Ладонь у него была шире моей стопы. Он налил настойки в горсть, растер между пальцами и стал втирать в щиколотку, и это было больно по-настоящему, коротко и глубоко, и я закусила губу и не издала ни звука.

— Больно?

— Нет.

— Опять мне врешь.

Он давил большим пальцем в одну точку под косточкой, и от этой точки боль расходилась вверх горячей волной, а через минуту вдруг перестала быть болью. Я откинулась спиной на стену и закрыла глаза. В печке щелкнуло полено. Настойка пахла спиртом и чем-то горьким, травяным, и кожа под его пальцами горела.

Я открыла глаза.

Лампочка висела у него за спиной, половина лица была в тени, а вторая половина слишком близко. Я видела шрам на брови, которого днем не замечала, и то, как у него ходят желваки, когда он молчит.

Мы оба перестали дышать. Я это точно помню, не придумываю: перестали оба.

Я подалась вперед на сантиметр. Может, на два. Этого хватило.

Он опустил мою ногу на полотенце, встал и отошел к печке. Взял кочергу, которая была там не нужна, и поворошил угли, которые не надо было ворошить.

— Утром туго замотаешь эластичным, — сказал он в печку. — И вниз три дня не ходи.

— Дато.

— Спокойной ночи, Надя.

Он вышел во двор без куртки. Я сидела с мокрой ногой на полотенце и слушала, как он колет дрова в темноте, хотя дров было наколото на неделю вперед.

В дверях стояла Тамрико с полотенцем через плечо, явно разочарованная, что сцена закончена.

— Ой, — сказала она ради того, чтобы что-то сказать. — Ну надо же.

Утром я разложила на столе все, что у меня было.

Восемь листов, исписанных с двух сторон, числа в столбик, стрелки, фамилии. Я писала это две недели по ночам при свече, потому что свет в моей комнате после десяти привлекал внимание. Дато вошел с улицы, поставил в угол вилы и остановился над столом.

— Садитесь, — сказала я. — Мне надо, чтобы вы это услышали.

Он сел. Тамрико налила ему кофе и села третьей, подперев щеку.

Я говорила минут двадцать. Ветрова, семьдесят два года, контора на Пресне. Дарственная от матери в двадцать втором и доверенность одиннадцатого июня. Жалоба в нотариальную палату, потому что палата боится жалоб больше, чем прокуратуры, и по такой жалобе лицензии не станет за три месяца. Заявление в Росреестр о запрете сделок без личного участия. Почерковедческая экспертиза, потому что подпись похожа, но нажим не мой, я левша по природе и правша по школе, и это вылезает всегда. Сто пятьдесят девятая, часть четвертая, до десяти лет.