Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 99 – Ефимия Летова

— Я вроде уже нашёл, — лёгкая насмешка в его голосе была почти прежней. — Ещё не моя?

— Нашёл и смотришь на меня, как на пикси-переростка. С большим сомнением. А ещё выглядишь, точно тебя убили, закопали в коровнике, а потом выкопали и отправили читать лекции… Вам надо встряхнуться, профессор. Вы согласны?

— Разве я могу тебе отказать, Аманита?

* * *

Я бежала, не заботясь о направлении, практичная и теплая деревенская юбка бегу не мешала ничуть. Сердце отстукивало секунды… Надо было брать фору хотя бы в полчаса. Если не в четверть суток!

Бежала, с поразительной ловкостью перепрыгивая возникающие препятствия — поваленные деревья, ямы с холодной и темной стылой водой. Идущего за мной по моему следу волка я не видела и не слышала, но представляла — и все волоски на теле вставали дыбом в предвкушении и испуге. Чуть влажная паутина цеплялась за мои растрепавшиеся волосы, а кровь кипела, ветер, невесть как пробравшийся между густосплетением веток, подталкивал в лопатки. Казалось, вот-вот — и я взлечу, как…

Как гарпия?

Что дала мне её кровь, каким образом смогла исцелить меня, слиться с моей? В Храме наук мы проходили, что кровь меняться не может, но если в игру вступают представители инорас, все нерушимые человеческие законы перестают действовать… Можно узнать у Мортенгейна, в конце концов, по нечеловеческим расам он у нас специалист.

Внезапно впереди я увидела небольшой, но довольно старательно сделанный кем-то шалаш из веток, прислонившийся к искривившемуся, точно горбатая старуха, узловатому дубу. Остановилась, заглянула внутрь — свет едва проникал сквозь довольно плотно сомкнутые ветви, обнаружилось даже подобие скамеек, точнее, ровнёхонькие поваленные брусья, прикрытые довольно чистыми на вид шкурами. Судя по всему, тут не дети баловались — или приложил руку некий умелый взрослый. Я опустилась на брусок, прикрыла глаза, восстанавливая дыхание.

И вздрогнула, почувствовав горячее дыхание на лице, волчье или человечье — сразу было не разобрать. Открыла глаза, со стоном обхватывая обнажённое горячее тело обнимавшего меня мужчины, настолько я соскучилась по нему, что не понимала, как могла решиться на такую глупость, как побег, как разлука с ним.

Это же полный бред!

— Плохой я стрелок, говоришь? — рыкнул Мортенгейн мне на ухо, стаскивая с меня бельё и юбку, пока я ёрзала на его коленях. — Это мы ещё посмотрим… Хочу тебя. Сейчас.

— Не спеши, — задыхаясь, пробормотала я, раздвигая ноги, чтобы лучше чувствовать его, он обхватил мои губы своими, прикусывая нижнюю, и продолжать говорить я смогла не сразу. — Не стоит торопиться… А вдруг я теперь снесу яйцо?!

Мортенгейн замер, а потом принялся глухо исступлённо хохотать, утыкаясь куда-то мне в шею почему-то влажным лицом. Я тоже засмеялась, а потом заплакала. Плакала и целовала без конца его солёные губы, чувствуя его рядом, в себе, замирая от восторга и бесконечной нежности, острого желания и тепла, изнутри и снаружи, подставляя под укусы шею, захлёбываясь от счастья, которого было слишком много, чтобы попытаться выразить его словами.

Два года спустя

— Не пойду я ни в какой храм светлых богов и просить их ни о чём не буду, вот ещё, — Вартайт демонстративно закинул руки за голову и уставился в высокий белоснежный потолок с лепниной — до знакомства с ним я такие только в городском театре видела. Лежал себе, соблазнительно прекрасный и бесконечно великолепный, разве что не насвистывал. Изнеженный, роскошный, ленивый, никуда не торопящийся холёный аристократ, даже мятая, каюсь, по моей вине, белая рубашка, небрежно расстёгнутая на три пуговицы, смотрелась на нём настолько уместно, что хотелось ввести её в моду.