Онлайн книга «Не открывайте глаза, профессор!»
|
Мортенгейн — спасибо ему большое — соизволил отступить в моих мыслях в эти напряжённые дни на задний план. «Притворись подругой, которая притворялась тобой»… Я мысленно хмыкнула. Голос осип сильнее, чем обычно, вероятно, лафийская пакость вызывала привыкание. В данном случае можно было смело сказать: оно и к лучшему. * * * Змеящаяся очередь к аудитории, где проводилась аттестация, наводила на довольно безрадостные воспоминания о поступлении. Вообще-то, с учётом количества студентов стоило сделать несколько одновременно принимающих комиссий, но хрен из министерства был в единственном количестве. И дуплиш — тоже. В аудиторию адептов запускали по полтора десятка, моя группа пошла испытывать счастье ближе к вечеру во второй день. Вопросы попались на удивление лёгкие, к счастью, излюбленной тематики Мортенгейна — мужской половой системы — не касавшиеся. Смешанные дистрофии, эмфизема легких, зубное гниение, вот и всё. Но стоило мне посмотреть на профессора, сидевшего аккурат посередине почтенной комиссии — две бойких дамы средних лет справа, два учёных старичка — слева, как последние хлипкие знания о деструктивных изменениях альвеол и нарушениях обменных процессов в паренхиме, строме и стенках сосудов органов и тканей засобирались в эмиграционный полёт прочь из головы. При этом я вдруг словно увидела его по-новому, глянула, что называется, свежим взглядом со стороны — и увидела не вредного оборотня, любителя нездоровых интимных игрищ и прогулок голышом по лесу, а безмерно обаятельного — и почти незнакомого мне мужчину, высокого, стройного и привлекательного, неглупого, полного достоинства и осознания собственной вполне заслуженной исключительности. И в этого мужчину с низким мягким голосом, учтивого, ироничного и одновременно строгого, можно было влюбиться запросто безо всякого Болотника. Если, конечно, не знать о его наглом характере, привычках хватать незнакомых девушек в ночном лесу, неведомых экзотичных неприятелях — или, что хуже, приятелях, пытающихся вырвать ему глаза или попросту придушить… Я даже головой потрясла — не о любви надо было думать! Моя очередь подходила всё ближе, опрашивали достаточно быстро, но и на дополнительные вопросы не скупились, причём — я напрягла слух — не только по темам общего лекарского дела, выпавшим в качестве экзаменационных вопросов. «Хрен из министерства» оказался бодрым седым дедком почему-то с почти чёрной бородой и чёрными же бровями, примостившимся с самого края аттестационной пятёрки. Вопросов он задавал немного, но провокационных и по делу, а смотрел цепко. Его сосед, пожилой преподаватель душеведения, наоборот, так и норовил заболтать всех и каждого не по теме, женщина-блондинка средних лет справа от Мортенгейна, уже несколько раз ненавязчиво его осадила, напоминая о времени и необходимости успеть принять всех адептов, невзирая на огромный объём работы. Женщина с седыми волосами, забранными в пучок, сидевшая с правого краю, выглядела уставшей и безучастной, её имени я тоже не знала. Ну, да, в комиссии и должны быть посторонние преподаватели, только Мортенгейну с его капризами и закидонами закон, как водится, не писан… — Рад буду услышать вас, Матильда, — вдруг негромко произнёс Мортенгейн, стоило мне опуститься на стул перед преподавательской пятёркой и выдавить имя и фамилию. У меня сердце совершило непередаваемый кульбит, стукнувшись о селезёнку… Шэд, да что ж такое! «Рад буду»… Бесстыжая зверюга, как ты можешь так запросто выказывать личную расположенность к кому-то, кроме меня, она, эта якобы Матильда, всего лишь такая же студентка, как и прочие! Ни Марисоль, ни Глинте, уже отмучившихся передо мной, он таких слов не говорил… |