Книга Исцели меня, страница 56 – Ефимия Летова

— Зачем я тебе?

— Ты очень удобный, — я хмыкнула, чувствуя, что заразилась от него смущением — ещё хуже, чем лобковые вши! — Мало болтаешь, некапризен, а в случае чего можно воткнуть тебя в цветочный горшок и поливать, много места не займёшь… А ещё с тобой я почувствовала всё то, что считала для себя невозможным.

— Что?

— Желание. Нежность. Страсть. Тепло. Сопереживание. Тревогу.

«Счастье», — чуть было не ляпнул мой глупый язык. Вместо этого я опять улыбнулась.

— Что означает «эшшло»? Ты говорил это слово в беспамятстве. Что-то ещё говорил, я хотела записать, но забыла.

Дрок смотрел на меня несколько мгновений, и я была уже уверена, что он не ответит.

А потом прикрыл глаза, и я устроилась, свернувшись, насколько позволяли размеры кровати, клубком у него под боком.

Как же хорошо…

— Мать, — неожиданно произнёс Рок, и я вздрогнула.

— Что?

— «Эшшло» — так у нас обращаются к женщине, которую у вас бы назвали матерью. Той, что воспитывает своего ребёнка с момента рождения.

В первый момент я чуть не фыркнула от пафосности заковыристой формулировки. А затем чуть прихватила зубами его кожу.

— Расскажи о своих родителях.

— Я не знаю, как рассказывать. И о чём.

— Вот меня растила мама, отца я не знаю, никогда об этом не спрашивала, потому что мужчин у мамы всегда было много, они менялись так быстро, что я не успевала к ним привыкнуть. Я понимаю, что ты осуждаешь её, многие бы осудили, но… Она не рассказывала мне, каким было её детство, и я никогда не видела других своих родственников. Мама любила меня и хотела для меня лучшего будущего. Другого будущего, понимаешь? Несмотря ни на что, она… она была хорошей матерью. Для меня — самой лучшей. Может быть, если бы не я… она родила меня совсем юной.

— Моя тоже была самой лучшей, — Рок открыл глаза и смотрел в потолок. — У нас с тобой больше общего, чем кажется на первый взгляд.

— Наверное, она тревожится о тебе?

— Нет. Её больше нет среди живых.

Я осеклась.

— Прости.

— Почему ты просишь прощения? Не ты лишила её жизни.

— А её лишили жизни? Я-то думала у вас…

— У нас мирный край, — Рок упорно разглядывал потолок, давно нуждавшийся в побелке. — Мирный и благодатный. Лишением жизни наказывают лишь самых злостных преступников…

— Как того, кто вырубил лес?

— Да, именно.

— А твоя мама… что она сделала?

Рок оторвался наконец-то от потолка.

— Ничего. Её не лишали жизни вадроки. И сама она тоже… Кое-кто думает так, но я… Ей было очень грустно. Однажды она вошла в гайши и осталась там. Гайши очень глубок. Никто не знает, что там на дне. Кто там, на дне. Но оттуда не возвращаются, вадроки не умеют дышать под водой. У нас действительно очень много общего, шрайна.

Я вздрогнула.

— Но…

— Мудрость гайши превосходит мудрость смертных, — произнёс Рок, и в голосе его прозвучала тоска. — Значит, ей лучше было уйти.

— Почему ей было грустно? Твоей эшшло? — Я чуть приподнялась, пытаясь заглянуть Року в лицо.

Он помолчал.

— Её дерево потеряло возможность цвести.

— Как твоё?

— У меня это временно. У эшшло это было необратимо. Оно было… искалечено. Многократно разрублено. Обожжено.

— Расскажи? — не то предложила, не то попросила я.

— Зачем?

— У нас считается, что говорящему становится легче. Конечно, слова не меняют прошлое, но боль можно разделить.