Книга Ловелас. Том 9, страница 59 – Илья Взоров

Частный джет — я так по дороге на аэродром называл его так про себя и каждый раз мысленно сам себя поправлял, потому что джетов ещё нет. Есть «Дуглас DC-6B», четыре поршневых мотора, серебристый, с красной полосой и без единой надписи авиакомпании на борту, кроме номера на киле. Внутри вместо шестидесяти кресел — двенадцать, развёрнутых к столикам, диван вдоль правого борта, бар и две спальные полки за занавеской в хвосте. Реально, можно вздремнуть по пути.

Командир спустился по трапу сам, чтобы пожать мне руку. Лет сорока пяти, сухой, с обветренным лицом и тремя нашивками.

— Мистер Миллер. Капитан Боллинджер. Погода на маршруте приличная, над Скалистыми потрясёт, дальше гладко. Восемь часов сорок минут без посадки.

— Без посадки?

— Эта машина ходит до Нью-Йорка без посадки, сэр, если не грузить её под завязку. А вас всего двое и я смотрю, вы без багажа.

— У меня в Большом Яблоке целая гардеробная забита барахлом, нет смысла его таскать туда-сюда.

— Это верно. Прошу на борт!

У трапа стояли две стюардессы.

Обе в форме, обе с той профессиональной улыбкой, которой в этой стране учат отдельно, и обе, надо признать, красивые — брюнетка повыше и шатенка пониже, и обе смотрели на мою скулу, которая за неделю отцвела из фиолетовой в жёлто-зелёную и выглядела теперь ещё хуже, чем в начале.

Мысленно я ещё раз сказал спасибо миссис Новак. Нет, не за девушек, хотя они и были прекрасны.

А за то, что тридцатого апреля, в одиннадцать вечера, я вернулся от Аарона и сообщил ей, что мне нужен самолёт на завтра. Не билет — целый самолёт. Она не спросила зачем, не сказала «это невозможно» и не стала выяснять бюджет. Она открыла блокнот, задала три вопроса — сколько человек, с посадкой или без, нужны ли телефон и телетайп на борту, — и к половине восьмого утра у меня на столе лежал договор чартера.

А на обычном рейсе я бы нормально не долетел. Не из-за кресел: кресла я переживу. Из-за соседей.

Потому что за последние три недели моё лицо неоднократно побывало во всех газетах страны, и это значит, что человек в соседнем кресле через тридцать минут полёта поворачивается ко мне и говорит: «Простите, а вы случайно не тот самый?» И дальше девять часов. Девять часов, в течение которых надо быть симпатичным, скромным и остроумным, потому что каждый из них — читатель, покупатель и избиратель, и каждый из них расскажет о встрече двадцати знакомым. Я это умею. Я это делаю каждый день. Но это банально утомительно. А еще в самолете может попасться пожилая леди строгих взглядов. И такое уже у меня было. Это ад!

Взлетели в восемь двадцать.

Машина разбежалась, оторвалась и полезла вверх, и в иллюминаторе ушла вбок вся эта белёсая утренняя долина, с бульварами, с нефтяными качалками у Болдуин-Хиллз, с жестяными крышами складов. Моторы перешли с рёва на ровный гул.

Хэнк сидел напротив и болтал. Я давно заметил: пока он меня охраняет, он молчит, грозно зыркает вокруг. А как только вокруг нет ни одного постороннего человека, он становится обычным двадцатишестилетним парнем, которому всё интересно.

— Нет, ты вдумайся, — говорил Олсен. — Тебе же везёт как мужу богине удачи. В тюрьму попал — вышел через три недели и даже журнал не закрыли. С Маккарти сцепился — Маккарти больше нет, пишут, что после порицания в Сенате он в больничку загремел. Бар сгорел — тебя носят на руках. А теперь сам Ояма. Сам! Кит, ты понимаешь, что он тебе предложил? Это как супербоул в футболе выиграть.