Книга Лучше не знать, страница 47 – Виктория Шмелева

Викентий тоже поднялся.

— Я осознаю, что в такой момент… Но оправданием мне… только сила моих чувств… только желание защитить вас от кривотолков… желание быть с вами… – сбивчиво забормотал он, снова обливаясь по́том.

— Ежели вы решились, супротив приличий, явиться в мой дом и делать мне предложение, не стесняясь тем, что я пережила, – Лилины глаза полыхали гневом, кулаки сжимались. – Ежели вы не щадите моих чувств к другому человеку, ежели бесстыдно прикидывались моим другом, ежели вам удалось обвести вокруг пальца моего отца, то я вас щадить не стану. Говорю прямо: я вам отказываю.

— Но, Лилия Николаевна, отчего же? Почему вы так… Я ведь исключительно от любви к вам! – жалобно выкрикнул Чистищев. – Подумайте хорошенько… Я вас не тороплю. Ведь я люблю вас!

— Ах, любите? – Лилечкин голос зазвенел. – Тогда извольте знать: я люблю другого!

— П-позвольте п-полюбопытствовать к-кого? – прохрипел Викентий.

— Арсения Вениаминовича Лесновского, – отрезала Лиля. – И выйду я только за него. Так и знайте!

— Но к-как же сие может быть? Он ведь у-умер, – испуганно прошептал Викентий, сам не понимая, на каком свете находится. – Мы же его п-пох-хоронили. Мне это доподлинно известно.

— А мне, – Лилия Николаевна словно стала выше и нависла над Чистищевым, – мне известно другое. Посему никаких сомнений у меня быть не может. А теперь вам лучше уйти.

Она еще раз сверкнула на Викентия глазами, резко развернулась и, шурша юбками, покинула гостиную.

— Луша, проводи! – донеслось из коридора.

Викентий нашарил возле дивана трость и на подгибающихся ногах заковылял вон из комнаты. В ногу внезапно стрельнуло, словно дробью. Он застонал, сжимая зубы, и еле слышно выругался. Постоял несколько мгновений, прикрыв глаза и дожидаясь, пока боль отпустит. Ох, сегодня Фортуна явно не на его стороне. Так, спокойно, надобно взять себя в руки и быть философом. Сии препоны временные. Не следует терять надежду.

Боль понемногу начала отпускать, и Чистищев медленно тронулся по коридору, каковой показался ему необыкновенно длинным. Все время хотелось оглянуться, но Викентий себе запретил. Из боковой двери выскользнула Луша, сунула ему шляпу, засеменила следом. На крыльце, при свете солнца все показалось не таким уж страшным. Викентий сделал глубокий вдох. Повернулся к горничной и произнес сквозь зубы:

— Ты о чем шепнуть хотела?

— Идемте в беседку, барин. Тут услышат.

Викентий, едва сдерживая проклятия, захромал к беседке, заполз внутрь, плюхнулся на скамью, отложил трость и вытянул ноющую ногу. Луша осторожно присела рядом.

— Так что с барышней твоей? – разгоряченный событиями в гостиной, Викентий, не церемонясь, с силой притиснул Лушу к себе. – Говори, не бойся! Вижу, не в себе она.

Луша с готовностью прильнула к его плечу и горячо зашептала прямо в ухо, почти касаясь губами. Викентий свободной рукой ослабил галстух и оттянул воротничок сорочки. Эх, что ж за судьбина горькая? Когда сладость молодого женского тела в руки плывет, завсегда момент неподходящий.

— Они… то есть барышня… побренчат на анструменте, побренчат, потом шасть – и на прогулку. Не велят никому с нею идти. А как же ее одну-то отпустить? Узнай про то барин Николай Агеевич, так сей же момент голову с меня снимет. Вот я Аркашку, сына Агафьиного, за барышней, значица, и послала. Мол, проследи потихоньку, а то мало ли что! А он через час прибегает, зеленый весь, трясется аки лист осиновый, зуб на зуб не попадает. Еле добилась я от него, а потом и сама чуть от ужаса не окочурилась. Барышня наша на кладбище ходит.