Книга Лучше не верить, страница 27 – Виктория Шмелева

Наконец Федот Макарович перестал бегать и замер прямо перед Глафирой.

— Ох уж эти розочки! – недовольно бормотал он. – Вот зачем, скажите на милость, убирать платье цветами, тем более такими темными? Ведь, как хотите, это похоже на траурный венок, и все тут.

Худякин то сдергивал шаль, то прилаживал ее к платью, пытаясь прикрыть декор на лифе. Глафира чувствовала себя так, будто сама сшила этот наряд, и теперь искренне не могла сообразить, отчего ей поначалу вдруг так полюбилось это цветочное непотребство. Но украдкой поглядывая на дам вокруг, она видела все те же розочки и листики, коих хозяйки модных нарядов вовсе не стеснялись.

— Ох, перетемнил! Нет, шаль долой. – Художник кинул синюю ткань в коробку. – Гм, а так? Светлое – это хорошо, но бледнит-с… Лицо аки папирус выйдет…

— Федот Макарович, – подала голос Глафира. – Разве нимфы бывают румяны?

— Сам я не видал, Глафира Андреевна, но надобно принять во внимание все нюансы, – туманно ответствовал живописец.

Глафира каждое утро нещадно щипала себя за бледные щеки и теперь только вздыхала от небрежных слов Худякина. Как нарочно, и платье-то светлое, и лицо как папирус, а на фоне синего и вовсе утопленница выйдет. Ох, что за невезение!

* * *

Разочарованные гости, которым быстро наскучило наблюдать за живописцем, потянулись в танцевальную залу. Папенька мялся и все порывался подойти, но его увели Гордей с Изабеллой, весело помахав Глафире. Ушли почти все, и в гостиной, где Худякин колдовал над будущей нимфой, готовясь наконец приступить к вожделенному портрету, остались лишь несколько человек.

На противоположной стороне комнаты, в углу за фикусом дремала узколицая седовласая старуха в черном кружевном чепце и черном же платье под горло. Скрюченные пальцы сжимали пестрый испанский веер, ярко выделявшийся на фоне траурного туалета. Голова пожилой дамы была склонена чуть набок, будто она прислушивалась к словам невидимого собеседника, а бледные губы едва тянулись вперед, словно она сидела перед зеркалом и собиралась подкрасить их помадой. Старуха изредка всхрапывала и передергивала во сне плечами. Глафире с ее места было видно каждое движение старухи, и она от нечего делать иногда косилась на спящую.

Возле отворенной балконной двери шушукались Касьян Петрович и моложавая гостья в смелом наряде цвета спелой тыквы. Хозяин потчевал даму фруктами и рассказывал какие-то истории, то и дело прикладываясь к ее ручке и мечтательно улыбаясь. До Глафиры то и дело доносились кокетливые смешки, охи и ахи.

— Ваше сиятельство! – Худякин вдруг оставил Глафиру, просеменил к графу и замялся, не дойдя пары шагов. – Простите, что прерываю ваш тет-а-тет! Дозвольте побеспокоить вас еще одной просьбой…

— Ну что еще такое, друг ты мой ситный? – Граф с недовольным видом повернулся к художнику.

Затея, поначалу приведшая Белянова-старшего в восторг, теперь, похоже, уже начала утомлять своей хлопотностью.

— Надобно украшение, которое подчеркнет, так сказать… м-м-м, послужит акцентом. – Худякин, впервые не найдясь со словом, изобразил рукой в воздухе нечто вроде восьмерки. – Что-то под цвет, если позволите.

— Ох, грехи наши тяжкие! Спасу нету от тебя. – Граф покачал головой, потом хлопнул в ладоши. – Три-ифо-он!

На пороге гостиной возник тот самый прилизанный рослый лакей, который стоял на входе в дом и сверялся со списками. Граф подозвал его ближе и что-то зашептал на ухо.