Онлайн книга «Метафора»
|
Действие зловещего зелья было рассчитано так, чтобы погрузить в цепенящий, подобный смерти сон всех, кто его примет, тогда, когда этого не заметят другие — ночью никто не поднимет тревогу, увидев лежащих на земле солдат или полицейских, не ударит в набат, не пошлет за помощью, а к утру, когда очнутся от сонного оцепенения и те, кто был опоен специальным снадобьем, и те, кто забылся обычным сном, над городом будет уже развеваться синий флаг с желтым крестом. Спали дозорные на дальних постах; тяжелый сон свалил с ног охрану на переправах и шлюзах; уснули караульные у шлагбаумов, дежурные прапорщики и рядовые в казармах, армейские и полицейские патрули; лежали ничком, уронивши фузеи, солдаты, охранявшие Адмиралтейство и Полицейскую канцелярию, в которых за конторками и столами крепко спали чиновники; широко раскинувшись, храпел офицер у дверей генерал-губернатора, который, крепко уснув в кресле, видел сны о фортификации, каналах и бастионах. Город можно было взять без единого выстрела, захватив арсеналы, пороховые погреба, крепость, казармы и порт всего только малым мобильным отрядом, и как раз такой двигался сейчас сквозь ненастную ночь по заранее разведанным лазутчиками дорогам и тропам. Даже пропойцы в кабаках и питейных избах кутили в эту ночь меньше обычного: про эпидемию жутких плясок говорили уже везде, как водится, виня во всем черта, так что и самые отчаянные забулдыги или сидели дома, или, все же решившись на вылазку, опрокинув залпом сразу несколько кружек, спешили обратно. Санкт-Петербург погрузился в оцепенение, и тьма объяла его, и только в одной из казарм Колтовской слободы ярко горел свет и бодрствовал человеческий дух. Здесь собрались ветераны: все, кто еще мог ходить и держать оружие, две дюжины старых солдат, собранных поручиком Промысловым из госпитальных слуг, сторожей, ключарей при складах и амбарах, надевшие парадную форму, при орденах и медалях, потерявшие ноги под Азовом и руки под Нарвой, в шрамах от турецких сабель и шведских штыков — все собрались тут, толкуя о прошлых походах и вспоминая минувшие дни. Явился Иван Гаврилыч, с бородой белой, как летняя ночь, о котором никто толком не знал, сколько лет ему, в том числе и он сам. Облецкий было засомневался и тут же получил от старика отповедь: — Ты, Павел Андреич, еще на свет не родился, а я уже с его сиятельством князем Ромодановским турка бил, а теперь, по-твоему, от шведа на печи стану прятаться? Молодая черница под руку привела гренадерского капрала Шуста, старого капитанского друга, в прошлом году ослепшего после схватки со злокозненной ведьмой. Это уж было совсем чересчур, но и Шуст тоже уперся, не хуже старого вояки Гаврилыча: — И что с того, что слепой? Ты мне дай фузею и скажи, в какую сторону палить! Не попаду, так хоть пулю шведскую на себя возьму, которая вместо твоего лба в мой прилетит. Была тут и Алина, которую капитан безуспешно пытался оставить дома: юная травница пообещала, что все равно убежит, и добавила, что кому-то нужно будет перевязывать раны и заряжать мушкеты. — Ты понимаешь, что никто из нас назад не вернется? — тихо спросил Облецкий. — Да, — твердо сказала Алина. После такого ответа говорить более было не о чем. Вести пришли за час до полуночи: крестьяне с Выборгской стороны, спешно бежавшие в город через острова, рассказали, что с севера идет шведский отряд. |