Книга Метафора, страница 181 – Константин Образцов

— Ваше сиятельство, я уверен, что в Аптекарском огороде приготовили не лекарство, а яд, — упрямо сказал Облецкий. — Дайте мне два часа, чтобы это доказать, а если я неправ окажусь, то хоть рядовым, хоть на плаху.

Генерал-губернатор побагровел:

— Доказать?! Я тебе сейчас сам докажу, смотри-ка!

Облецкий с ужасом увидел на столе у графа один из сосудов, что стояли на столах в Аптекарском огороде. Он хотел крикнуть, но Миних вырвал укупорку, плеснул бесцветной жидкости в стакан на столе и махом выпил.

Несколько мгновений они оба молчали, глядя друг на друга. Потом генерал-губернатор отер губы платком, усмехнулся устало и произнес:

— Ну что, Павел Андреич, годится такое доказательство? Я бы и тебе предложил, да только это средство потребно тем, кто на службе, а ты с сегодняшнего дня под домашним арестом до особого разбирательства. Шпагу и пистолет сдай конвойным, они тебя уже ждут и до дома проводят.

Через два часа, когда Облецкий тигром метался по столовой от камина до дверей кабинета, выкуривая трубку за трубкой, с рукой на перевязи пришел Промыслов.

— Я из больницы сбежал, как про вас услышал, — сказал он. — Часовой у ваших дверей пускать не хотел, насилу уговорил.

— Шура! — обрадовался капитан. — Ты мне и нужен, голубчик.

Указом генерал-губернатора еще до обеда снадобье из Аптекарского огорода развезли по всем гарнизонным казармам, командирским квартирам и полицейским участкам, и строго надзирающие за исполнением специально откомандированные офицеры в присутствии лекарей проследили, чтобы все, от рядового и до полковника, выпили содержимое белых сосудов. Однако этим дело не ограничилось: аптекари подготовились основательно, и теперь снадобье раздавали портовым рабочим.

— Пройдись по караулам при складах, гауптвахтах и цейхгаузах, про госпитальную прислугу не забудь тоже и набери, сколько выйдет, состоящих там инвалидов, способных держать фузею и саблю. Мыслю я, что их этой дрянью не опоили, а если мы правы, то для нас скоро каждый штык будет на счету.

Поручик кивнул и умчался. Капитан крикнул Замиру: он хотел попросить ее послать Алдара за Браном — у того на бриге числился экипаж из сорока человек, и даже если каждый из них был вполовину таким, как Люция, то можно было бы запросто выйти против отборной роты. Он позвал раз, другой — Замира не откликалась; капитан заглянул в людскую, и сердце стиснуло от нехорошего предчувствия: та сидела на корточках перед Алиной и что-то успокаивающе говорила ей; юная травница прятала лицо в ладонях. Облецкий кашлянул; Алина убрала руки, и капитан увидел, что в ее изумрудных глазах стоят слезы, а лицо заплакано.

Осенью сумерки в Петербурге приходят рано, а сейчас еще собиралось ненастье, так что к четырем вечера уже почти вовсе стемнело. Порывистый ветер зло завывал в трубе, на плаще и треуголке вернувшегося поручика блестели крупные капли дождя.

— Сколько набралось, Шура? — спросил Облецкий.

— Двадцать четыре человека, — ответил поручик, — если считать с тремя одноногими и двумя однорукими.

— Так себе арифметика, — пробормотал Облецкий, все еще на что-то надеясь.

Приватир и его люди появились под вечер. Бран был бледен больше обычного, Генрих Генрих хмурился, и даже Люция не улыбалась. Поручик, увидев ее, обрадовался и опять покраснел, как мальчишка; Облецкому было больно на это смотреть.