Книга Метафора, страница 176 – Константин Образцов

Небо насупилось и как будто скривилось, готовясь заплакать. На набережной стучали молотки. Напротив через Неву сквозь стылый туман виднелись бастионы Петропавловской крепости. Мимо прошел водоноша с бочкой на спине и ковшом на поясе; Облецкий проводил его подозрительным взглядом, вынул трубку и закурил. Глаза щипало от дыма и бессонной ночи.

Алину, спешно собравшую в две большие котомки какие-то вещи, склянки и травы, они устроили на «Сирене»: если бы незамужнюю юную девицу привели в дом к одинокому капитану Облецкому, то на следующий день об этом бы судачил весь город, а до того, что делается на корсарском бриге, никому не было дела. Люция поместила Алину к себе в каморку. Поручику Промыслову наложили повязку на месте, и до Сухопутного госпиталя он добрался своими ногами, хотя Генрих Генрих, Бата и Люция поддерживали его по пути, а уже на руках лекарей он все же лишился чувств. Домой Облецкий ввалился под утро: умылся, напился кофею, надел парадный мундир и отправился на доклад к генерал-губернатору.

И теперь чувствовал себя дураком.

Павел Андреевич Облецкий человеком особо чувствительным не был: из своих сорока с лишним лет он почти тридцать служил, повидал всякого, рядовым получил контузию при Нарве, прапорщиком вел солдат в штыки под Полтавой, видел Каспийское море, Дербент и Баку, привык верить вещам и фактам — но интуиции своей верил не меньше и теперь разрывался противоречиями. Спорить с генерал-губернатором было сложно, даже буде таковое оказалось возможно в принципе: если имела место эпидемия, что подтверждал такой безусловный авторитет, как смотритель Аптекарского огорода Михаэль Зильбер, то приходилось признать совпадением вылазку загадочных лазутчиков на островах: одно дело — отравить несколько человек, и совсем другое — надуть моровое поветрие, такое никаким шведам было бы не под силу. Да и шведы ли это были? — тут Миних тоже был прав, ставя этот факт под сомнение. Но капитан не мог избавиться от какого-то невнятного чувства, что все не так просто; что и перестрелка в лесу, и жуткие танцы графини Верлинской, и скончавшийся в корчах разбойник вместе с другими преставившимися от танцевальной чумы были взаимосвязаны, а еще от того, что в словах генерал-губернатора имелась какая-то подсказка, очевидный ответ, вот только он никак не мог разобрать какой.

И уж точно капитан не мог предположить, что на эту лежащую на поверхности отгадку укажет ему девчонка-травница.

Облецкий зашел в полицейскую канцелярию, просмотрел донесения ночных патрулей — поножовщина, грабеж, пьяный мастеровой утонул в Кривуше — и отправился проведать Промыслова. Сухопутный госпиталь не был особо полон: войны давно не случалось, а военные все же были публикой, дисциплинированной поболее, а потому, в большей части своей, на ножах не дрались и в речках пьяными не купались. Поручик был еще слаб, бледен, но шел на поправку. На столике рядом с койкой лежала пара крупных румяных яблок.

— Заходил кто? — поинтересовался Облецкий, и Промыслов сам закраснелся, не хуже яблок.

Вечером, уже по традиции, все собрались у капитана в Офицерской слободе. Этакие еженощные ассамблеи были для жившего уединенно Облецкого непривычны, и Замира по случаю стремительно исчезавших запасов даже попросила сегодня добавить ей на хозяйство, но гости проникались русским духом все более, и, кроме рома, Генрих Генрих притащил целый копченый бараний бок, который, впрочем, почти весь и умял.