Книга Наши темные истории, страница 12 – Эми Голдсмит

— Нет, пока еще нет, – ответила Лотти. Она сняла с плиты старинный кофейник, разлила напиток по крохотным зеленым чашечкам ручной работы и добавила в каждую по капельке виски. – Думаю, она приедет с Чарли и Джосс, а они должны быть здесь уже скоро.

— Лотти записала нас в добровольцы для подвоза продуктов к завтрашней тусе, – объявил Себ, опрокинув в себя кофе. – Такси едет. Мэг, может, ты с нами, а потом – дальше в аэропорт?

Лотти тут же устремила на меня серьезный взгляд:

— Что? Мэг никуда не поедет, так ведь, Мэг? У нее нет причин передумать, Себ.

Я улыбнулась ей, а Себ только посмотрел на меня молча и сердито.

В прошлом сентябре, когда я, сплошной комок страха и неуверенности, только вошла в высоченные двери Грейскоттса, Лотти мигом взяла меня под крыло и навязала своим друзьям.

Вообще, о стипендии я узнала от мамы, а она удивилась моему нежеланию подавать заявление. Загоревшись поначалу, она моментально смутилась, когда я не запрыгала от радости.

«Я-то думала, ты будешь на седьмом небе. Ну сама поразмысли. Уровень преподавания, связи, которыми там обзаведешься… Они, черт возьми, лауреаты главной премии в области искусств! Где они, а где вшивый политех, который тебе светит!»

Вот только я уже не раз проходила мимо Грейскоттса. Видела блестящие машины, которые почти бесшумно, тихо урча моторами, подъезжали к воротам; сверкающие улыбки и небольшие, едва заметные следы косметических вмешательств на лицах учеников. В академии, конечно, была принята строгая традиционная форма: черные блейзеры, галстуки и все в таком духе, – однако это не мешало ученикам носить кроссовки «Гуччи» или балетки «Шанель».

Когда мистер Селмстон, преподаватель живописи в прежней школе, горячо поддержал мою заявку на поступление в старшие классы Грейскоттса – без сомнения, ухватился за шанс сбагрить проблемную подопечную после одного «инцидента», связанного с его шаловливыми руками и банкой черной краски, – я сама удивилась, как быстро меня пригласили на собеседование. Не прошло недели, как я уже сидела перед директрисой, у которой с шеи свисали оправленные в серебро жемчужины, а на худом и сморщенном запястье болтались изящно подогнанные часы «Ролекс».

— Тебе следует понимать, что финансовое положение твоей семьи не имеет для нас значения, – улыбнулась она ровными белыми зубами. – Как и твое прошлое. У нас в Грейскоттсе верят, что каждый имеет право начать жизнь с чистого листа. Здесь ты станешь «чистой доской», tabula rasa, как говорится. Нам интересен непосредственно талант наших учеников, их потенциал и пути самореализации. – Она снова улыбнулась, посмотрев на меня пустыми, черными, как у акулы, глазами. – Понимаешь, мы хотим видеть, на что ты способна.

И вот когда спустя неделю на коврик под дверью шлепнулось письмо, у меня задрожали руки – от возбуждения и от страха одновременно. Внутренний голос, настойчиво твердивший, что я недостаточно хороша, зазвучал как никогда громко.

Однако стоило мне познакомиться с Лотти, как она стала одержима мыслью доказать мою неправоту.

Ну ладно, я не дурочка; в ее дружелюбии проглядывала толика благотворительности. Лотти отчаянно создавала образ девчонки в тренде: не упускала случая упомянуть, что носит только старье или находки из благотворительных магазинов для поддержания экологического баланса (я быстро просекла, что это по большей части винтажные «Вествуд» или «Маккуин»), дополненные стоптанной парой «диэмов». Она была из олдскульных богачей, которые втайне посмеиваются над теми, кто выпячивает свой достаток. По выходным Лотти все время предлагала встретиться в наименее облагороженных районах Лондона, таская нас по поп-ап выставкам уличного искусства или поэтическим чтениям в злачных пабах Ист-Энда.