Книга Калинов мост, страница 34 – Екатерина Пронина, Александр Пронин

Они миновали коридор, на стенах которого висели фотографии начала века, запечатлевшие крестьян и их непростой труд. Оставив позади серпы и косы архаичного вида, гости оказались в последнем зале.

Это помещение делили между собой две экспозиции, смотревшиеся рядом чужеродно и враждебно. Красноармеец в буденовке и с винтовкой оглядывался назад и взмахом руки звал за собой товарищей с черно-белых газетных вырезок. Те маршировали с оружием наперевес и поднимали советские флаги над городами и поселками. Напротив красноармейца стоял на коленях перед иконой бородатый длинноволосый монах в темной рясе, подпоясанной веревкой. Вся его фигура выражала отрешенность и смирение.

— Это он? – заинтересовался Митенька. – Петр-угодник?

— Да, – ответил хранитель музея, обводя широким жестом восковые фигуры. – Петр Видящий, носивший в миру имя Степан Соломатин, единый в двух ипостасях. В начале своего пути и в конце.

— Он был раньше красным командиром? – Инга переводила взгляд с одной фигуры на другую.

Юра тем временем изучал большую фотографию в витрине. Около десятка людей в гимнастерках и распахнутых шинелях, с кобурами на портупеях стоят на ступенях широкой мраморной лестницы. Над ними возвышаются стены особняка Зарецких – девственно-белые, еще не заросшие плющом, не покрытые трещинами. На барельефах с девами-птицами лежат шапки снега. Уголок фотографии пересекала выцветшая надпись: «Где прежде помещик жрал и напивался, там знамя трудящихся развевается! 2 декабря 1917 года».

— Степан Соломатин – сложная фигура. – Козоедов глубоко вздохнул. – Человек, рожденный своим противоречивым временем. Уроженец этих мест, чья мать была простой батрачкой в господской усадьбе. Солдат, вернувшийся с фронтов германской войны и поднявший советский флаг над Зарецком. И монах-отшельник, ушедший от мира, отказавшийся даже от своей фамилии и взявший имя святого Петра. Я не застал его, но мне рассказали, что в Дачах его считали чудотворцем. Советская же власть, как известно, отрицала суеверия и покарала отступника ссылкой и тюрьмой. Нити судьбы человеческой порой сплетаются весьма причудливо.

Егор присмотрелся к восковым фигурам и отметил, насколько похожи красноармеец и святой. Они казались отражениями друг друга, искаженными и переломанными кривым зеркалом.

«Бом, – разнеслось по музею. – Бом, бом…»

На миг Егору почудилось, что во всех залах разом трескаются зеркала и сыплются на пол осколки. Но это всего лишь били старинные напольные часы.

— Ох, время-то уже позднее, – спохватился Сидор Лукич. – Зайдете ко мне выпить чаю? Не обижайте старика отказом.

— Конечно зайдем! – энергично закивал Митя.

Егор не стал возражать. Наваждение, превратившее Козоедова в злодея-горбуна из страшных сказок, развеялось. Перед ним стоял всего лишь старенький хранитель музея, который поливает клубнику, носит пропахший нафталином пиджак и любит поболтать. Ничего пугающего в нем не осталось, и Егор уже сам не понимал, что именно встревожило его в прошлый раз.

Сидор Лукич жил здесь же, во флигеле, прирастающем к боку музея, как гриб трутовик. Гости оказались на просторной кухне. В одном уголке на рассохшейся полке теснились потрепанные книги, а напротив, перед почерневшими иконами, горела лампада. Хранитель музея поставил на стол чай, вазочки с печеньем и баночку янтарного варенья. Казалось, он искренне радовался интересу студентов к истории, ворчал на администрацию Зарецка и переживал, что, когда его не станет, все документы будут утрачены.