Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 183 – Есения Серафим

— Я могу раздавить тебя как муху, Кантемир, — леденящим шёпотом процедила Екатерина Алексеевна, нависая над ней с высоты своего величия. — И никакой Остерман твоего писка не услышит. Но убивать тебя — слишком много чести. Посему, дабы ты более не делала глупостей и держала себя в узде, я укрощу твой пыл иначе. Нынче же вечером твой наглый братец Сергей получит указ и отправится служить на Кавказ, в самые дикие гарнизоны, под пули. Антиоха твоего я велю с позором выкинуть из Академии наук. А старшие твои братья, Матвей с Костей, окончательно проиграют суд в Сенате — Меншиков заберёт подмосковную вотчину за недоимки, а вас пустит по миру с сумой.

Императрица брезгливо откинулась на подушки, махнув гвардейцам рукой, чтобы те разжали пальцы. Рита едва удержалась на ногах, её всю мелко трясло от дикой злости и бессилия перед этой бабьей, ревнивой жестокостью царицы. Она стояла посреди покоев, а руки в складках юбок судорожно сжимались в кулаки.

— Начни себя вести тихо смирно, так, как тебе велено, — подвела черту Екатерина Алексеевна, заново беря в руки чашку. — Изволь учить мальчика латыни, не смей совать нос в дела Натальи и забудь дорогу к камергеру Лёвенвольде. Будешь послушной — и братья твои вернутся, и земли удержите. А теперь ступай с глаз моих долой. Великую княжну я сама встречу.

Рита плавно, превозмогая рвущую боль в груди, склонилась в глубоком, механическом реверансе и на негнущихся ногах покинула царские покои. Ловушка, которую она так долго пыталась обойти, захлопнулась с совершенно неожиданной стороны, ударив по самому дорогому — по её братьям.

Тяжёлая дубовая дверь фрейлинских покоев захлопнулась, отрезав Риту от коридоров царского крыла, и в ту же секунду из её груди вырвался судорожный, всхлипывающий вздох. Влажный туман мгновенно заволок глаза. Рита бросилась к лакированному бюро, её пальцы дико дрожали, а сердце колотилось в ушах частыми, оглушительными ударами.

Кавказ. Дикие гарнизоны. Пули. Она должна была немедленно, сей же час написать Сербану, предупредить его, приказать бежать, спрятаться, сделать хоть что-нибудь, пока указ государыни не доставили в казармы полка.

Она схватила гусиное перо, но оно с сухим треском сломалось под её нажимом, брызнув чёрными кляксами на голландский лист. Второе перо выскочило из пальцев и укатилось под стол. Чёрная чернильница с глухим стуком перевернулась, заливая тёмное дерево густой, липкой жижей.

— Чёрт! Чёрт, да что же это такое?! — в исступлении закричала Рита, и её сорванный голос со свистом разорвал душную тишину комнат.

Писать было бесполезно — мысли путались, превращаясь в раскалённый, безумный узел, а руки ходили ходуном от наползающего, первобытного страха. Но страшнее всего было другое: она ведь сама, своими руками, принесла эту беду в дом. Она стала худшим, самым гибельным исходом для собственных братьев. Из-за её шагов, из-за её неосторожности всё катилось в бездну.

Антиох, её тихий, умный Антиох, который так горел науками, должен был спокойно окончить Академию, а теперь его с позором вышвырнут на улицу.

Сербан, наглый, ехидный, но такой родной Сербан, не должен был подвергаться этой смертельной опасности. Кавказ — это настоящая, дикая бойня, где его могут ранить, покалечить или... убить в первом же бою.