Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 172 – Есения Серафим

Она смотрела сверху вниз на его склонённую голову, на тёмные растрёпанные кудри, в которых запутался блёклый лунный свет, и внутри неё всё плавилось. Вся её былая злость, настороженность и ледяная броня рассыпались в прах перед этой неожиданной, уязвимой мужской нежностью. Её вспыльчивый, гордый характер, заставлявший её упрямо молчать в подвале Меншикова, сейчас капитулировал без единого боя. Ей невыносимо, до судороги в пальцах хотелось запустить свободную руку в его волосы, прижать его к себе и наплевать на все шпионские капканы Галантного века.

Рейнгольд медленно отнял губы от её ладони, но пальцев не разжал. Он поднял на неё свои потемневшие, шальные серо-голубые глаза, в которых плескалась неприкрытая мука.

— Вы сводите меня с ума, Мария… — сорванным, прерывистым шёпотом выдохнул он, и его дыхание опалило её кожу. В этом хриплом признании не было прежней спеси или постельного фавора, только глухое, отчаянное бессилие мужчины перед женщиной, которую он не может подчинить.

— И не пыталась, — почти беззвучно отозвалась Рита, заставляя себя выдержать его раскалённый взгляд, хотя в животе разливалась сладкая томительная вибрация, а сердце колотилось у самого горла.

Камергер судорожно сглотнул, ловя каждое движение её губ. Его ладонь переместилась выше, обжигая сквозь тонкую ткань перчатки её запястье, нащупывая бешеный, колотящийся пульс. Дистанция между их лицами снова сузилась до какого-то ничтожного дюйма. От него остро, упоительно пахло лавандой, табаком и морозным ветром набережной, и этот запах кружил голову сильнее любого вина. Рейнгольд подался вперёд, его рука скользнула по её предплечью, увлекая за собой, и Рита, окончательно теряя волю, сама качнулась навстречу. Она закрыла глаза, готовая сдаться этому запретному жару, плевать на Меншикова, на Остермана, на весь дворцовый контур, лишь бы его губы наконец оказались на её губах в горячем поцелуе.

Их губы наконец встретились — медленно, почти пугливо, словно оба они боялись спугнуть это звенящее, хрупкое мгновение. Никакой прежней животной схватки или нахрапистого гвардейского нажима. Это был трогательный, невероятно нежный и глубокий поцелуй, который, казалось, длился и длился бесконечно, стирая границы веков и сословий. Весь огромный, полный опасностей барочный мир за стенами малой залы в одну секунду просто сузился до размеров этой полутёмной комнаты, а все дворцовые звуки — далёкий гул куртага, шорох шёлка и завывание февральской вьюги за окнами — пропали, растворившись в тишине.

Маргарита, окончательно потеряв контроль над собственным телом, со стоном сдалась этой чистой, обжигающей чувственности. Наперекор жгучей боли в спине, она подалась вперёд и запустила-таки свои дрожащие, тонкие пальцы в его тёмные кудри, притягивая Рейнгольда к себе ещё ближе. Плотный шёлк его камзола под подбородком казался раскалённым. Граф глухо, прерывисто простонал ей прямо в губы, ловя её выдох, и его ладони переместились на её талию, бережно, но крепко.

Они целовались так, словно этот глоток нежности был их последним спасением перед неминуемой плахой. Рита отвечала на каждое движение его губ с той же неистовой, вспыльчивой искренностью, которую так долго и мучительно копила под ледяной маской. Из её груди вырывался ответный, беспомощный и позорный стон полного подчинения этой безумной тяге, а в животе разливалось такое густое, сладкое томление, что кружилась голова. В эту минуту на её губах не было яда, а в его действиях — интриг. Осталось лишь чистое, звенящее и невыносимо прекрасное чувство двух сильных, раненых характеров, которые наконец нашли друг друга в темноте заброшенной галереи.