Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 95 – Есения Серафим

Рита топнула сапогом, окончательно срываясь в хмельное безумство. Перед глазами всё плыло сизым туманом, стены избы опасно покачивались, а в голове шумело так, словно туда залили расплавленный свинец. Тело нежной княжны, в котором буянила Рита уже едва держало удар, но кураж упрямо гнал вперёд.

— «Я узнал недавно: все вы, как ни странно…— Она выкрикивала куплеты прямо в лицо пунцовому Долгорукову. — С моей бабою встречались втайне от меня…»

Офицеры в экстазе подхватили припев, избу сотрясал оглушительный рёв. И откуда только в них взялся такой живой интерес к песне, чтобы так лихо зазвучали её слова в веке Галантном. Рита, уже едва соображая, где верх, где низ, задыхаясь и шатаясь на скользком дереве, допевала последний, самый зловещий куплет:

— «… Но скажите: правда вкусная она?!»

Сербан, зорко следивший за каждым её шагом из угла у печи, здраво рассудил, что это край. Понимая, что Машка сейчас просто рухнет со стола без чувств, брат коршуном бросился вперёд. Он рванулся к самому краю дубовых досок, крепко перехватил сестру за талию и одним мощным движением грубо сдёрнул её со стола на землю, прекращая это безумие.

Рита, оказавшись на ногах, едва удержалась в его объятиях, так как её знатно шатало, сознание мутилось, а похмельные угли больше не спасали от дикого опьянения. Она была пьяна безусловно в лоскуты. Рита сгребла Сербана за воротник кафтана и пьяно рассмеялась, выкрикивая на всю избу.

— По чарке... По чарке наливай, поручик!

Шпоры Сербана отчётливо звякнули, когда он удержал её падающее тело. Иван Долгоруков так и остался стоять на столе посреди разбитых тарелок, глядя на неё сверху вниз с каким-то безумным отчаянием.

Рита почти не могла отличить где она, а где это нежное тело княжны, став единым шатающимся и почти не мыслящим организмом. И ей это нравилось без меры, она впервые за все эти месяцы чувствовала себя свободной и настоящей. Она, возможно, пожалеет об этом завтра, но сегодня ей хотелось почувствовать себя не запертой в строгом и суровом XVIII веке, а будто она вернулась обратно, домой, где ей не надо было настолько рьяно следить за своими словами, где она могла делать то, чего хотела, и спать с кем хотела.

Маргарита снова рассмеялась громким совершенно неподобающем её положению хохотом Сербану прямо в лицо, крепче сгребая пальцами сукно его кафтана, а затем громко и сочно чмокнула брата в небритую щеку.

— У меня такой... такой классный брат! По чарке... По чарке наливай, братец!

Сербан от её хмельного поцелуя лишь растерянно моргнул, перехватил сестру поудобнее под мышки, силясь удержать её обмякшее тело от падения на грязный пол, и строго, без всякого задора скомандовал:

— Ну всё, Машка, отпелась. Пошли в избу. Живо. Пока ты тут окончательно столы не побила.

— Нет! — упрямо выкрикнула Рита, пытаясь вырвать запястья из его мёртвой гвардейской хватки и безуспешно пытаясь снова вскинуть подбородок. — Пусти, Сербан! Я ещё не всех... не всех тут уделала! Козловский, где твоя чарка?! Наливай!

Брат лишь недовольно крякнул, багровея лицом от стыда за её бесстыдный пажеский наряд и лихое поведение с незнакомыми дикими песнями, и со злым отчаянием зашептал ей на ухо:

— Машка, уймись, дура шальная! Ты же потом вовек перед Сенатом не отмоешься от сего позора! Иди, коли ноги ещё держат!