Книга Похоже на ненависть, страница 33 – Саша Светлова

Я почти не сплю этой ночью.

Словно каждые полчаса что-то внутри меня дёргается и заставляет подойти к окну. За стеклом неподвижная картина: небольшой парк перед общежитием, тёмные силуэты деревьев, фонари, которые то мерцают, то гаснут от случайного порыва ветра. И фигура на скамейке. Я знаю, что это Дан. Его невозможно ни с кем спутать, даже если он почти сливается с ночной темнотой.

Первый раз замечаю его, когда собираюсь задернуть штору. Замираю с тканью в руке и несколько секунд смотрю вниз. Наверное, сейчас встанет. Достанет телефон, кому-нибудь позвонит и уйдет. Но он не двигается. Отпускаю штору, отхожу от окна, а потом снова возвращаюсь проверить.

Иногда свет фар проезжающих машин на секунду выхватывает его из тени, и я вижу профиль, согнутые плечи, руки, сцепленные между коленями. Словно он не сидит, а караулит. Как будто ждёт чего-то. Или кого-то. Меня.

Телефон лежит возле подушки. Несколько раз беру его, хотя никаких уведомлений не было. От Дана ни звонка, ни сообщения. Я тоже не пишу. Что спрашивать? Почему не идет домой? Не замерз ли? Еще не хватало после всего случившегося заботиться о том, удобно ли ему сидеть под моим окном.

Я испытываю сложные и противоречивые чувства. С одной стороны, мне стало легче от того, что я всё-таки высказалась. Но вместе с этим приходит неприятное ощущение. Неловкость. Даже стыд. Потому что это не моё дело — вмешиваться в жизнь другого человека, тем более чужого, постороннего. Даже если Дан сам первым вмешался в мою жизнь. Подставил меня, оскорбил, нарушил мои границы. Но всё равно есть разница. Он — это он. У него совсем другие принципы и нормы. А я живу по-другому и должна оставаться верна себе.

Особенно неприятно вспоминать, с каким удовольствием я произносила последние слова. Видела, что попала в больное место, и продолжала. Хотела, чтобы ему тоже стало плохо. Получилось, судя по тому, как он застыл у двери. Но почему от этого теперь хочется спрятаться под одеяло и перестать прокручивать наш разговор?

Уговариваю себя, что сказала правду. Он действительно способен на большее, чем изображать бездельника. Только правду тоже можно сказать по-разному, а я выбирала все, что побольнее. При этом извиняться перед ним не собираюсь. Вот и попробуй разобраться, как с этим уснуть.

Внутренний спор не заканчивается, а только закручивается по кругу. Я отхожу от окна, ложусь, закрываю глаза, но через несколько минут снова встаю. Как будто это ритуал, который невозможно остановить.

Ира шевелится в постели, недовольно бормочет. Замираю, пока она снова не затихает. Не хочу объяснять ей, почему хожу по комнате. Если узнает, кто сидит внизу, сна у нас обеих не будет до утра.

При очередном взгляде в окно замечаю, что Дан изменил положение: откинулся на спинку, запрокинул голову. Значит, не уснул. Почему-то от этого становится легче, а затем я снова злюсь на себя. Его бессонница не должна быть моей проблемой.

Ближе к утру усталость наконец берёт верх. Я засыпаю. Сон короткий и тяжёлый, будто проваливаюсь в бездну.

А когда просыпаюсь, за окном уже шумит день. Машины гудят, кто-то спешит на работу, дети бегут в школу. Скамейка пуста. Дана нет.

Еще несколько секунд смотрю на пустое место. Потом отхожу и начинаю собирать вещи. Хватит. У меня сегодня разговор, от которого зависит гораздо больше, чем от того, сколько часов Соболев провел на улице.