Онлайн книга «Жестокое сердце офицера»
|
Но среди этого равнодушия я вдруг отчетливо ощущаю сильные руки, которые куда-то несут меня, сжимают, а в нос проникает горячий мужской запах… А дальше — рваные, лихорадочные вспышки. Тусклый свет, за который цепляется мой полуобморочный взгляд, когда меня куда-то заносят… Чьи-то руки сдирают с меня обледеневшую форму, растирают онемевшую кожу, а я скулю и выгибаюсь от невыносимой ломоты. И сквозь этот бред — тяжелое, надежное присутствие кого-то рядом. Кого? Голос… голос такой красивый, и касался меня кто-то, волосы мои трогал… Ярцев. Не уверена, но мое сознание яростно цепляется за эту фантазию и уже разворачивает до абсурда: как он говорил мне что-то низким, хриплым голосом. Не помню что. Но что-то приятное, теплое, правильное и бережное. Не помню ни слова, но помню, что от его слов становилось спокойней, будто еще одним одеялом сверху укрыли. А может, и не одеяло это было… Я отчаянно пытаюсь ухватить те слова за хвост, вспомнить, что именно он шептал мне в висок, но память предательски ускользает, оставляя лишь ощущение щемящей нежности. Но сейчас ее смывает острая вспышка боли, и я теряюсь в смешанных чувствах. Опять пытаюсь открыть глаза, но сознание все еще там, где мягкий голос Ярцева, близко-близко… Внезапно в голове расцветает более яркая картина, как прогнулась под его весом узкая раскладушка, когда он лег рядом. Как сгреб меня в охапку, прижал к своей горячей груди. Как закинул сверху тяжелую ногу и буквально вливал в меня собственное тепло. Как согревал дыханием мою макушку. Не одеяла это были, а он… Пытаюсь пошевелиться, но с губ срывается только хриплый стон боли. И опять резкий провал в темноту. А дальше? Куда он делся? А я? Ой… Оглушительный, выворачивающий внутренности рокот вертолетных лопастей, вибрация носилок, мелькание серых туч в иллюминаторе. И снова густая, бездонная чернота. — Ну, давай-давай, Красивая, просыпайся. Вижу же, что хочешь. Возвращайся, девочка, у тебя теперь нет другого выбора. Обеспокоенный голос мамы Альбины вызывает новый спазм боли в висках, и я морщусь, еще ни черта не понимая. Силюсь разлепить веки, обессиленно моргаю. Еще и еще. Наконец открываю глаза и фокусирую мутный взгляд на беленом потолке. Таких в палатках нет… А где есть? В нос забивается знакомый запах спирта и медикаментов. Хмурюсь и чувствую такой острый дискомфорт на лице… все стягивает, жжет. Рядом на стул кто-то грузно опускается с протяжным женским вздохом и до меня доносится сладкий аромат булочек, а за ним слышится более отчетливый голос Альбины Валерьевны. — Как себя чувствуешь? Поднимаю обессиленную руку и кое-как неопределенно кручу пальцами в воздухе — точнее, пытаюсь покрутить, потому что обе кисти плотно замотаны бинтами и кажутся чужими, распухшими… Как боксерские перчатки. И только потом, когда открываю рот, понимаю, что сказать ничего не выходит из-за сковавшей горло режущей боли. Мычу, исказив лицо в жалкой гримасе, и неуклюже, перебинтованным запястьем хватаюсь за шею. — Да, милая моя, больно, знаю, но это ты еще малой кровью отделалась. — Альбина Валерьевна качает головой и поправляет капельницу у моего локтя. — Вторая степень обморожения на руках и стопах, волдыри сойдут, ткани целы — считай, в рубашке родилась. Больше двух суток ты у нас проспала под капельницами. Хорошо, что метель быстро стихла, так хоть вертолет за тобой подали. |