Книга Отец-одиночка, страница 17 – Янка Рам

Завожу Киру домой.

Притихнув, она оглядывает прихожую.

— Нравится?

— Чевное - это фтобы не пачкавось... - понимающе комментирует она.

— Чёрное - это потому что я люблю чёрный цвет.

Проходим в гостиную. Кира по ходу ведёт пальцами по пробковой стене, ощупывая её.

Останавливается перед светлым ковром. Переводит на меня подозрительный взгляд.

— Мовжно наступать?

— Конечно.

— У нас в гвуппе ковев. Наступать невзя.

— Зачем же он тогда?

— Для квасоты конечно! - скептически смотрит на меня. - Кавждый наступит и что останется? Твяпка гвязная.

— У нас тут "каждые" не ходят. Только ты и я. Можно наступать.

Осторожно идёт.

— А есви жвачка упадет? - возит ногой по ворсу.

— А со жвачкой у нас как в Сингапуре. Ввоз запрещён.

— Кто такая Сингапура?

— Страна в Азии... Пойдём, я покажу тебе твою комнату.

Моей спальне пришлось потесниться и принять ещё и кабинет. А на месте кабинета теперь спальня Киры.

Из мебели там пока только та кровать, что она выбрала. И коробка с игрушками.

Стоит в дверях, смотрит.

— Стувчик нужен. Для одевжды.

— Купим... Ты выберешь потом и все остальное. Пойдём.

Готовлю ужин.

Отправляю её в туалет и мыть руки.

Выходит оттуда, держа в руках небольшой свёрток отмотанной туалетной бумаги.

— Это зачем тебе?

— Запас... - по деловому. - Вдвуг закончится.

— Не закончится.

Но все равно уносит к себе в комнату. Прячет за шторой на подоконнике.

— Ты не против глазуньи с беконом?

— Чо?

— Яйца жаренные с колбасой будешь?

Бодренько кивает.

Пока я готовлю, вижу боковым зрением, как стаскивает со стола ломтик хлеба.

— И куда ты его понесла? - спрашиваю, не оборачиваясь.

— А?

— Продукты - только на кухне. Такие у нас правила. Проголодаешься, скажешь, я тебя накормлю.

Усаживаю её напротив себя, на барный стул.

Пока она с аппетитом ест, игнорируя нож и макая хлебом в желток, разглядываю.

Тихо играет классическая музыка.

— Как в цевкви, - выносит недовольно вердикт Кира.

— Ты была в церкви?

— Ага... макали гововой в воду. Дядька там в пватье. Вугал мамку.

— Крестили что ли?

Пожимает плечами.

— Потом меня вугал.

— За что?

— Пвосто так.

— Ой, врёте вы, Кира Платоновна. Просто так "дядьки в платьях" не ругают.

— А подумаефь... - с набитым ртом. - Взява у него фтучку. У него много, а он жадничает!

— Ясно... - вздыхаю. - С мамой как тебе жилось?

Пожимает плечами.

— Уходива. Я с отчимом быва.

— Не обижал он тебя?

— Нет. Овал только на меня. Гововил, быва бы ты пацан... А так дывка от бубвика. Как мамка никчемная писюха.

— Понятно. Музыку он такую слушал, да?

— Какую?

— Зелень ешь. Это полезно.

Куксится.

— Молока или сока? - предлагаю ей.

— Сока... и мовока!

— Ещё есть йогурт.

— И это давай... - жуя.

Отставляю тарелку с недоеденным беконом.

Пока наливаю ей йогурт, замечаю, как стаскивает из моей тарелки бекон.

— Может, тебе положить ещё?

— Ковбаски...

Перекладываю ей на тарелку остатки бекона и ещё одно яйцо.

И куда там только влезает в это тщедушное тельце.

— Тебе плохо не станет?

— Мне станет хо-во-шо... - удовлетворённо откидывается назад.

Отправляю в ванную. Сажусь за телефон.

Неприятная неожиданность в том, что ни один магазин в нашем городе не доставляет детские вещи после шести.

А заранее я не купил.

Перебираю в шкафу свои футболки. Нет... из любой выскользнет из горловины. Не пойдет.