Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 90 – Владимир Короткевич

Витовт Федорович Ольшанский и его сестра.

— Положите в корсту, в мед, – горько говорит женщина. – И в Кладно к бальзамировщику.

— Ты, может, и в костеле его положишь?

— Не только положу, но и пижмом ^[105] удостою. Он строил – ему и лежать.

— Ну ясно, вы ведь размиловались. А то, что он справца ^[106] того, что они добро мое растранжирили, что в зэшлом часе ^[107] предок Петро добыл, что я добыл?

— Изменой вы его добыли. Зэлжили имя белорусское, имя Ольшанских. И жаль мне только, что я в зэшлые часы не могла придушить его в колыбели. И тебя тоже. Потому что младшей была. И это наше общее владение, кого хочу, того и кладу. И контарфект ^[108] над гробом его, бедного, безвременно повешу. И проусты ^[109] над ним месяцами петь будут, чтобы возрадовалась его душенька.

— Ну, он и тела не забывал.

— Зато ты забыл, смоковница бесплодная. Макула ^[110] на нашем народе, хробок, туляч ^[111]. Ты и с женщинами можешь только партаци ^[112]. Так чему удивляться, что настоящая от тебя убежала? От тебя убежала бы и косорылая.

— И не боишься?

— Чего? Лепешки пагною ^[113], кучи умету ^[114]?

— Ой, гляди.

— Королю я донесла бы о твоих проделах, да мерзячка ^[115] меня берет глядеть на тебя. Смотри, – и она показывает на башню.

И снова падает человек. И снова дикий крик. Падаю я. Я просыпаюсь, залитый холодным потом. Настолько это живо. И не сразу понимаю, что я лежу в боковушке и меня трясет Микола Зелепущенок по прозвищу Вечерка, мой хозяин.

— Антю, вставай… Мы с кумом. И так нам без тебя скучно, так скучно. – Он всхлипывает. – Мы плачем. Плачем. Вставай, Антю.

— Ладно, сейчас. – Я понимаю, что не отвяжется и что лучше сейчас выйти, а потом незаметно исчезнуть: скорее всего они и не заметят.

Когда я пришел на хозяйскую половину, то увидел хозяйку на печи, стол, уставленный кушаньями и парою «гусаков» ^[116], а за столом кума, небольшого, лысого, как колено, человека, и хозяина.

Поначалу я хотел уйти сразу, но потом «беседа» заинтересовала меня. Вечерка философствовал, а хозяйка (этого я не мог понять) тихо смеялась на печке.

— Все на свете – паразит. И муравей паразит, и пчела паразит, и овца паразит, и волк паразит, и ты паразит, и я паразит.

— Я не паразит, – возразил кум.

— А кто когда‐то еще в колхозе мешок ржи украл?

— Я не крал.

— Ну, все равно. Да ты погляди на себя. У всех честных людей чуприна на голове, а у тебя – плешь. И говоришь, что не паразит.

Тыкая вилкой в тарелку, несчастный кум старался перевести беседу на другие, более приятные, рельсы:

— А я сало ем.

— Вот-вот! – И с возмущением: – Да честные люди – мьякину! – едят. А ты сало. И говоришь, что не паразит.

Я ушел и сел на лавочку в палисаднике. Голова после сна и всего прочего болела нестерпимо. Надо было меньше курить. Ясно, что тут заболит, что пожелаешь. И эти нажрались гари. Как несчастье это какое‐то на людей. А за окном снова беседа, высокопарная.

— …украшает траву тем, что еще недавно было высококачественной белорусской едой. Даже жалко стало. Такой продукт испортил попусту… – И после паузы: – Одного поля ягода. Что Лопотуха, что Ольшанский Ничипор, княжеское отродье, что этот юродивый отец Леонард, крыса такая.

«Надо переезжать, – подумал я. – К Мультану. Иначе покоя не дадут, пьяные черти. И вообще, черт знает что. Все в округе какие‐то свихнувшиеся, а всё, что узнал за день, не стоит и выеденного яйца».