Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 135 – Владимир Короткевич

И потому, когда он переоделся, то сразу получил пулю в висок. С правой руки, и потому в левый висок. Упал. Еще шевелился, и оттого получил, сверху, вторую пулю, в сердце.

А потом убийца подтянул Сая к небольшому обрыву, откинул одну его руку так, чтобы свисала над трясиной. В горячке не заметил: откинул правую, не ту, если учесть, что рана была в левый висок.

Ну а потом засунул убитому за борт пиджака заранее написанное письмо и ушел. А пистолет по дороге – еще одна ошибка – бросил в какой‐то ручей.

Думаете, конец? Да нет. Что там двести сорок злотых, ведь из восьми тысяч сотню успел прожить. Когда уже сделан первый шаг по дороге, на которой человек превращается в наглого и без всякой морали зверя, остальные шаги даются легче. Тут он еще не догадывался о своих ошибках, о нашем существовании и верил, что в шкуре Сая ему неопасно. И еще знал, что простые лесные люди не знают всей меры цинизма таких, как он.

Поэтому из Варшавы он пишет письмо и высылает фото панне Антосевич. А потом из Цешина, подделав почерк (образец – заявление Сая), пишет отцу убитого, что благодаря пану Хмелевичу поступил, что все хорошо, только нужен новый костюм, часы и сто злотых на расходы.

Этот убийца так и остался в душе мелким кусочником, который помет способен из-под себя съесть.

И приехал в Замшаны. И рассказывал о планах Юльяна, о его друзьях. И получил все, что хотел. И от старшей дочери – тоже. Вот что самое страшное!

— Младшая теперь за Сальвесем Тетеричем, – сказал я.

— А старшая за матерью-землицей. После суда хотела повеситься (и она, и старик давали показания, ясно же, при закрытых дверях, но представьте себе чувство: обнимать убийцу брата). Вынули из петли. Так потом ни одного хлопца к себе не подпускала, а после в партизанах как будто специально лезла в самые опасные дела. И смерть ее мучила-мучила, а потом и смилостивилась.

И знаете, что еще? Я не был ни в коей мере почитателем пана Мацыевского ^[173], но после того, как узнал эту историю с Агатой, охотно некоторое время побыл бы с Крыштофом и паном Мацыевским в одной компании. А потом даже с удовольствием пригласил бы его на чай и познакомил с семьей.

Хотя мне очень не нравились эти его штучки с белыми перчатками. Как‐то не был я от них в восторге.

Но до Мацыевского еще был окружной суд. Усиленный эскорт полиции, враждебность народа.

Признался во всем, и ничем тут не мог помочь адвокат с его концепцией «конституционального психопата», лишенного в детстве ласки и тепла. (Психиатр признал Высоцкого ответственным за его поступки.)

Суд (совещались два часа) вынес смертный приговор. Высоцкий, хотя и говорил, что «жить не хочет и не может», подал апелляцию.

Выводили его из суда черным ходом. Иначе линчевали бы. Ведь ненависть даже бурлила в народе, как кипяток в котле.

Апелляционный суд в середине августа утвердил приговор окружного суда. Да и что можно было добавить еще, какие обстоятельства могли бы изменить взгляд людей на вещи? Разве это было что‐то достойное снисхождения? Исключительная жестокость, зверство, бесчеловечность, ноль морали, никакого раскаяния. Опасный лютый зверь, изверг и палач.

Уважаемый пан Мацыевский выехал в очередную дорогу, прости ему Господи парочку более мелких грехов за одну эту поездку.