Книга Тени теней, страница 47 – Игорь Шанин

— Была. Кудряшка зашла в музей как только мы с Сажиным вышли. Анжелика не успела бы за это время уйти. Мы бы увидели.

Люди за соседними столами поглядывают на нас с подозрением. Потому что с нашей стороны только что раздавались последние крики репортерши? Или есть другие причины? Я готова поверить во что угодно.

***

Когда возвращаюсь домой, мама сидит за столом на кухне, низко склонившись над кружкой, расписанной под хохлому. Я бросаю куртку на крючок и спрашиваю:

— Разве можно пить кофе так поздно? Потом не заснешь.

О том, что что-то не так, я догадываюсь, когда носа касается терпкий запах алкоголя. Наклонившись вместе с мамой над кружкой, спрашиваю:

— Что там?

— Коньяк, — говорит она глухо.

Плачет.

Замираю растерянно:

— Ты что?

Поднимает на меня покрасневшие глаза:

— Все так неправильно.

Я пододвигаю стул, чтобы сесть рядом и обнять. Ее дыхание отдает перегаром, а воротник халата на груди мокрый от слез. Последний раз я видела ее плачущей лет пять назад, когда наш любимый сериал закончился грандиозным хэппи-эндом. Вот только тот случай обошелся без коньяка.

Пока подбираю слова для расспроса, мама сквозь всхлипывания начинает рассказ сама:

— Сегодня, когда я шла после работы... Он ждал там. Значит, знает, где я хожу. Наверное, следил, наблюдал. Сколько времени он здесь?

— Кто?

— Твой отец.

Сердце сжимается и обращается в пульсирующий сгусток раскаленной магмы. Всю жизнь отец был мифическим персонажем, что может жить только в рассказах и на старых фотографиях. Я никогда не верила, что встречу его в реальной жизни.

— Он сказал... Он сказал...

Ее плечи ходят ходуном от рыданий.

— Что сказал? — спрашиваю заторможенно.

— Что я должна тебя убить!

Мама утыкается мне в плечо, горячие слезы тут же промокают футболку. Я смотрю в стену, совсем не различая на ней бежевых обоев с простым геометрическим узором. В голове пустота, неизбывный всепоглощающий вакуум.

— Он сказал, вы все должны умереть, иначе я пострадаю, — продолжает мама, постепенно успокаиваясь. — Иначе все пострадают.

— Кто все? — удивляюсь.

Она жмет плечами:

— Я не стала спрашивать. Плюнула ему под ноги и пошла дальше. Он не догонял.

Она хватает кружку и делает звучный глоток.

— Я каждый день о нем думала, — говорит, когда кружка со стуком возвращается на стол. — Хотела, чтобы был рядом. Не понимала, почему он так поступил. Быть может, если бы он остался, мы бы когда-нибудь поссорились и развелись, лет через пятнадцать, но... Знаешь, если человек исчезает из твоей жизни, когда ты его любишь, ты будешь любить его всю жизнь. Потому что он не успел ничего испортить и в памяти навсегда остался тем, кем был в момент расставания. Я готова была его простить за все, если бы он просто вернулся, чтобы быть с нами. А вместо этого он появляется, чтобы снова просить избавиться от тебя. Это как... Как если бы он воткнул мне нож в старую рану, я... Я...

Она снова тянется за кружкой, но я отодвигаю.

— Не надо так из-за него мучиться, — говорю. — Ты меня расстраиваешь.

Она тут же расплывается в пьяной улыбке, теплые ладони ложатся на мои щеки.

— Моя доченька. Я никогда тебя не убью. Я свою жизнь отдам ради тебя.

Когда она уходит в спальню, я хватаю кружку и делаю большой глоток. По нутру растекается огонь, но он гораздо мягче и милосерднее того пламени, что разгорелось при упоминании об отце.