Книга После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых, страница 2 – Нина Тимолаева

— Ты мог сказать это мне до того, как пригласил половину столицы на ужин, — сказала Селена.

Улыбка коснулась только одного уголка его рта.

— Я сказал это сейчас именно потому, что здесь половина столицы.

Слева кто-то очень тихо ахнул.

Селена медленно выпрямилась. Внутри неё уже не было слёз — только холод, чистый и ровный. Может быть, она выплакала всё за последние месяцы, когда в очередной раз убеждала себя, что всё можно исправить. Может быть, дело было в другом: слёзы принадлежат тому, кто ещё надеется быть услышанным.

— И в чём же моя вина? — спросила она.

— Ты всё ещё считаешь, что дело в вине? — он чуть наклонил голову. — Это даже утомительно.

Смешок прокатился по залу — один, другой, быстро погасший. Никто не хотел смеяться слишком открыто раньше времени. Столичные люди отлично чуяли, когда можно добить, а когда стоит подождать, пока жертва сама упадёт.

Селена почувствовала, как жар поднимается к щекам, но голос её не дрогнул.

— Ты объявляешь меня ошибкой перед людьми, которых называл союзниками нашего дома. Значит, мне положено знать, чем именно я так тебя ослабила.

Арден отвёл взгляд от неё и снова обратился к залу, словно говорить о ней удобнее было не с ней.

— Некоторые женщины созданы, чтобы украшать дом, — произнёс он. — Некоторые — чтобы понимать, чего требует положение. Некоторые умеют держать лицо, когда на кону стоят репутация, дисциплина, влияние. Моя жена не принадлежит ни к одной из этих категорий.

Тишина стала тяжелее.

Селена вспомнила свой первый год в этом доме. Как она, девчонка из уважаемой, но не великой семьи, старалась выучить всё — имена, правила, оттенки допустимых улыбок, обязанности хозяйки, пристрастия его союзников, немые знаки, которыми пользовались при дворе. Как ошибалась. Как училась. Как однажды, в самый первый месяц после свадьбы, перепутала старшего советника с казначеем и полночи не спала от стыда, а Арден утром сказал сухо: «Прекрати вести себя так, будто тебе позволено быть смешной». Тогда ей показалось, что это справедливо. Он был старше. Опытнее. Он знал этот мир лучше.

Позже она поняла: рядом с ним право на ошибку есть только у него.

— Ты хочешь, чтобы я молчала? — спросила она.

Арден перевёл на неё холодный взгляд.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз не позорила себя, цепляясь за то, чего давно нет.

Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное.

Не потому, что она не знала правды. А потому, что он сказал их так, будто её чувство было не общей историей, а её личной неловкостью. Будто всё, что она берегла, существовало лишь в её воображении.

Селена медленно встала.

Всё вокруг стало резче — блеск люстр, серебряные ножи, лица, развёрнутые к ней с одинаковым выражением жадного сожаления. Ах, бедняжка. Ах, как неловко. Ах, какая всё-таки восхитительная сцена.

— Тогда не заставляй меня сидеть рядом, — сказала она.

Арден не ожидал этого. Совсем немного — едва заметно — изменилось его лицо. Он привык, что она терпит. Что подбирает слова. Что отступает первой, лишь бы не разрывать ткань приличий. Именно поэтому он и решил сделать всё при свидетелях: был уверен, что она проглотит.

— Сядь, Селена, — произнёс он уже тише, и это тихое звучало опаснее громкого.

— Нет.

Одно короткое слово разошлось по залу, словно кто-то провёл ножом по натянутой струне.