Книга Ведьма для Несокрушимого, страница 16 – Лена Тулинова

— Зачем ты этим занимаешься? В надежде, что я тебя отпущу? – спросил он.

— Если не использовать дар, он сожжет всю душу, – ворчливо ответила ведьма. – Тебе не понять. Расскажешь, кто тебя проткнул?

— Служители культа, ты же была рядом, – буркнул Азенальд, прекрасно понимая, что она спрашивает вовсе не о более свежей ране.

— Ага, – недоверчиво ответила женщина. – Что-то часто ты их встречаешь на своем пути.

— Расскажу, если услышу, почему ты убила дитя в своем чреве. Это ли не преступление?

Эйвилин только фыркнула.

— Тебе не понять, – снова сказала она.

— Почему же?

— У тебя нет души.

— Это у ведьм нет души, – оскорбился Азенальд.

— Да? Что, по-твоему, представляет из себя душа?

— Душа вложена в наши тела богом, чтобы управлять нашим разумом и телом, она велит нам быть милосердными и великодушными ко всем живущим на свете, – пространно ответил рыцарь.

— Вот я и говорю, у тебя её нет, – заключила ведьма, и Азенальд понял, что обижен.

— Но ты погубила душу своего ребенка, – сказал он.

— Но ты погубила душу своего ребенка, – сказал он.

— Ничего такого не было. Я увидела будущее – и отказалась от него. На меня донесли за то, чего не было, Азенальд. Когда я найду отца для будущего ребёнка, я наверняка увижу: вот тот, от кого я бы родила. И… Ну, и рожу.

Азенальда замутило. И он сказал:

— Истинно верующая женщина не стала бы привередничать, выбирая отца ребёнку. Она бы доверилась Господу богу. Он в своей безграничной мудрости помог бы тебе.

Эйвилин не ответила. Даже не стала напоминать о том, что он задолжал свою историю.

Посидев ещё немного у ручья, она встала и предложила рыцарю одеться и начать путь.

Если бы у рыцарей существовал какой-нибудь их дурацкий турнир по разбережению ран – то у Азенальда было б на нем заслуженное первенство. Эйви уже устала себя уговаривать потерпеть. Почему она, собственно, должна терпеть этого упрямого олуха? Он на каждое слово находил что-нибудь своё богословское. Ну и шел бы к своему богу, проваливал бы, только б её, Эйвилин Остан, отпустил бы уже на все четыре стороны. Так нет, браслеты не снял и от своей идеи сдать её инквизиторам не отказался.

Долг у него, видите ли. К цели он, понимаете ли, идёт. Да ещё как сказал чуть погодя? «Вот и хорошо, – сказал, – что ты душу свою демонам не заложила, проклятая ты ведьма! Вот и прекрасно! Значит, у тебя есть ещё возможность, умерев на священном костре, спасти свою душу». Эйвилин, этот самый бог свидетель, никогда, ни разу в жизни не ударила того, кого исцеляла. Будь то даже самый мерзкий из людей, покрытый язвами, случившимися с ним по причине невоздержанности и немытости. Но этот, вот видит всё бабушка с небес, напрашивался.

И Эйви даже представляла, с каким удовольствием ударит по этой физиономии, если та вымолвит ещё что-нибудь подобное.

Она, дочь барона, ещё три года назад жившая в достатке и спавшая на мягкой перине, носившая пусть не шелка, но добротные и новые льняные и шерстяные платья, теперь вынуждена тащиться с рыцарем по пустой дороге. И в каком виде! Деревенские обноски казались теперь ей желаннее, чем когда-то обновки к празднику.

«Всю жизнь мечтала оказаться в незнакомом месте, скованная магией с раненым рыцарем-девственником, ненавидящим ведьм, да ещё почти раздетой! – примерно так подвела итог Эйвилин. – Тем обиднее, что он красив и порядочен, а это такая редкость! Но вот же приспичило ему служить богу и ордену, так что мне как женщине с его красоты и порядочности – примерно как от кота молока! И при всей этой порядочности в рыцаре ни на ноготок благодарности за то, что я сделала для него!»