Книга Ссылка для двоих: спасти душу демона, страница 2 – Марьяша Ришелье

А потом они пришли. С приговором.

— Пока не научитесь реагировать адекватно, — сказал главный, глядя на нас как на нашкодивших щенков, — пока не поймете, что мир не крутится вокруг ваших гормонов и привязанностей, будете сидеть в мире смертных. В одной клетке. Безвылазно. Развлекайтесь.

Вот мы и развлекаемся. Второй месяц.

— Есть хочешь? — спрашиваю вместо того, чтобы спросить, как сильно болит. Она все равно не ответит правду. Гордая, как тысяча чертей.

— Хочу, чтобы ты сходил в душ и перестал источать на всю комнату этот самодовольный запах утреннего демона.

— Это запах секса, который мы не повторили, потому что ты дрыхла, как сурок. И между прочим, смертные за такой аромат состояния отваливают. Парфюмеры в очереди стоят.

— Я дрыхла, потому что кто-то полночи шарахался по квартире и гремел холодильником.

— Я искал еду! — возмущаюсь я. — У нас в холодильнике снова живность завелась. Твоя кикимора принесла какие-то корешки, они уже лапки отрастили и пытались сбежать. Я, между прочим, охранял наше скудное пропитание от нашествия флоры.

Доми фыркает и все-таки встает. Простыня окончательно падает на пол. Она идет мимо меня к окну, намеренно медленно, намеренно близко, чтобы я видел, как двигается ее тело, как играют мышцы на плоском животе, как вздрагивает тяжелая грудь при каждом шаге. Провокация чистой воды. Демоница.

Останавливается рядом, смотрит на серый город. Я сую руку в карман, достаю помятую пачку, выбиваю сигарету. Закуриваю. Первая затяжка — всегда самая сладкая. Вкус жизни, пусть и чужой.

Она молча забирает сигарету у меня из пальцев. Прикуривает от моего огня. Затягивается. Выдыхает дым в окно, и он смешивается с питерской моросью.

Одна сигарета на двоих. Запах ее волос, ее кожи, ее дыхания. Мы здесь уже два месяца. Два гребаных месяца в этой сырой клетке, запертые без права вылета. Без права на крылья. Без права на ту самую кровавую рубку, когда внутри просыпается зверь и требует выйти.

И если честно — я начинаю сходить с ума. Не от скуки даже. От того, что здесь она только моя. Полностью. Безраздельно. И никто не придет, не заберет, не прикажет ей быть с кем-то еще, не кинет жребий, не устроит интригу.

Здесь есть только мы.

И этот гребаный город.

И второй месяц заточения.

— О чем думаешь? — спрашивает она, возвращая сигарету. Её пальцы касаются моих.

— О том, что голубь был прав, когда испугался.

— Это почему?

— Потому что я — самое страшное, что с ним могло случиться. А он даже не понял, какое это счастье — просто свалиться с карниза и улететь. У нас, в отличие от него, крылья под замком.

Доми смотрит на меня долгим взглядом. В её глазах — чернота, космос, насмешка и что-то еще, что она разрешает видеть только мне. И боль. Та самая, глубинная, которую она прячет даже от себя.

— Значит, надо чаще пугать голубей, — заключает она. — Чтобы ценили жизнь. И крылья.

Я усмехаюсь и притягиваю её к себе, утыкаясь носом в макушку, вдыхая запах. Шрамы под моими ладонями — я чувствую их даже через кожу. Эти уродские рваные полосы там, где росли её крылья. В плохую погоду они ноют. В хорошую — тоже ноют, просто она молчит. Она не вздрагивает даже сейчас. Терпит.

Или не терпит. С ней никогда не поймешь, где кончается боль и начинается характер.