Книга Наследник пепельного клана, страница 8 – Андрей Любимов

Показал то, что другим видеть нельзя.

И это было опаснее самого покушения.

— Сударь, — осторожно произнёс офицер, — вам нужно сесть. Вы белее мела.

— Я не упаду.

Он всё-таки сел. Не потому, что согласился, а потому что ноги в какой-то момент решили за него.

Ему подали воду. Кто-то пытался осмотреть рану. Кто-то спорил с чиновниками. Над головами гудел низкий, тревожный гомон. Но Алексей почти не слышал.

Он смотрел на герб над алтарём.

Старое бронзовое пламя, почерневшее от времени и копоти. Под ним — девиз рода, ещё различимый в выбитых буквах:

Из пепла — к имени.

Раньше эта фраза казалась ему гордой чепухой предков, которые слишком любили красивые слова. Теперь она стояла перед ним как приговор.

Или как обещание.

Рядом остановился Дмитрий Ратский.

Не слишком близко. Умно. Так подходят к раненому зверю, который уже успел укусить.

— Сегодня вы удивили всех, — сказал он негромко.

— Вас это огорчает?

— Напротив. Мне всегда было скучно смотреть, как хоронят слабых.

Алексей поднял на него глаза.

— А сильных?

Дмитрий чуть улыбнулся.

— Сильных интереснее добивать.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Алексей проводил его взглядом, пока фигура Ратского не растворилась в суете у выхода. Затем снова перевёл взгляд на мёртвых наёмников, уже накрытых тёмной тканью.

Сокол с тремя рассечёнными перьями.

Великий клан Воронцовых.

Не догадка. Не слух. Он видел знак так ясно, словно кто-то поднёс его к самым глазам.

Значит, один из великих кланов уже сделал ход.

И теперь оставалось только понять, кто именно хотел стереть Пепельных с лица земли — и почему Алексей Пепельный пережил то, чего пережить был не должен.

В часовне пахло ладаном, ядом и пеплом.

Его род, как выяснилось, был ещё недостаточно мёртв.

К вечеру небо осело ещё ниже, и дорога к старой усадьбе Пепельных тонула в ранних сумерках, будто само пространство не хотело подпускать к ней живых. Экипаж, на котором Алексея вывезли от часовни, давно отпустили: он не собирался везти за собой лишние глаза. Последние полверсты пришлось пройти пешком — по колее, залитой серой водой, мимо покосившихся каменных столбов, на которых когда-то стояли родовые фонари.

Фонари были разбиты.

Цепи сняты.

Бронзовые навершия с гербовыми языками пламени исчезли.

Даже здесь всё подчистили не по бедности. По умыслу.

Алексей остановился у ржавых ворот, взялся за кованую створку и толкнул её плечом. Металл застонал. Створка пошла внутрь нехотя, словно обиженный старик, которого разбудили без просьбы.

За воротами открывался парк. Когда-то здесь росли редкие лиственницы, серебристые и высокие, а между ними тянулись гравийные дорожки, газоны, зеркальные пруды и беседки с бронзовой резьбой. Теперь дорожки заросли жёсткой бурой травой, пруд затянуло тёмной коркой льда и прошлогодней ряской, а беседка у южной аллеи стояла без крыши, с голыми чёрными стропилами, похожими на рёбра.

Усадьба поднималась в глубине парка тяжёлой, полуослепшей громадой.

Центральный корпус из тёмного камня, два боковых крыла, колоннада, широкая парадная лестница. Левая башенка лишилась купола. В двух верхних окнах вместо стёкол чернела пустота. Крыло со стороны бывшей оранжереи было закрыто досками. Над карнизом ещё угадывались лепные элементы родового пламени, но часть их отбили молотками. Аккуратно. Не спеша. С ненавистью, выдержанной во времени.