Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 98 – Полина Мирская

Учитель Розанов с Анной Петровной. Учитель ещё не до конца поправился, руки у него слегка дрожали, но он сам, без помощи, положил на прилавок двадцать пять рублей и сказал по-латыни что-то про благодарность, чего Алёна от волнения не разобрала.

Дуняша с мужем и с тремя прачками, у которых руки были красные от щёлока. Четырнадцать рублей тридцать копеек — медью, завязанной в платок. «С реки, барыня, с портомойни, всем миром. Кто сколько».

Мясник — сорок рублей. Кожевник Фрол из слободы, чью жену Алёна отпаивала от родильной горячки, — двадцать. Просвирня Лукерья — три рубля и просфору. Писарь Пыжов, покраснев до слёз, — семь рублей, всё своё месячное жалованье.

Ефим, который не мог встать с прилавка, сунул Тимке свой кошелёк и велел «положить к остальным». Там было двенадцать рублей.

Тимка, весь вечер бегавший туда-сюда с выпученными глазами, куда-то исчез. Потом вернулся из-за печки. И, глядя в пол, высыпал на прилавок горсть медных пятаков.

— Два рубля пятьдесят, — пробормотал он. — Это с мыла. Пятаки, что вы мне с каждого бруска давали. Я копил. На сапоги.

Алёна посмотрела на него. Мальчишка стоял, не поднимая глаз. Уши у него горели.

— Тимка…

— Сапоги подождут, — сказал он сердито. — Сапоги — не барыня.

Агафья, которая весь вечер стояла в дверях кухни, развернулась и ушла. Через минуту она вернулась с чем-то, завёрнутым в старый вязаный чулок. Положила на прилавок. Развязала. Сорок рублей серебром.

— Агафья, — сказала Алёна. — Это… это ваше?

— На похороны себе копила, — буркнула Агафья, утирая глаза передником. — Тридцать лет. Ничего. Ещё поживу. Похороны подождут.

Последней спустилась Ираида Степановна. Она подошла к прилавку, раскрыла ридикюль и молча положила на дерево пачку депозитных билетов.

— Пятьдесят, — сказала она коротко. — Последние. Из тех, что на дорогу брала. Домой и так доеду. На санях с мужиками.

Ираида Степановна пересчитывала. Медленно, тщательно, водя пальцем по столбикам, шевеля губами. Все молчали. Сысоев стоял у двери с шапкой в руках и смотрел на гору денег на прилавке с выражением человека, который за свою жизнь видел много денег — но таких, кажется, ни разу.

— Две тысячи двести шестьдесят четыре пятнадцать, — бормотала свекровь. — Плюс гарнизон — триста двенадцать. Доктор — сто пятьдесят. Марфа — шестьдесят. Розанов — двадцать пять. Портомойня — четырнадцать тридцать. Мясник — сорок. Фрол — двадцать. Лукерья — три. Писарь — семь. Ефим — двенадцать. Тимофей — два пятьдесят. Агафья — сорок. Я — пятьдесят.

Она подняла глаза.

— Две тысячи девятьсот девяносто девять рублей девяносто пять копеек.

В лавке стало так тихо, что было слышно, как в печке трещат дрова.

— Пять копеек, — сказала Ираида Степановна. — Не хватает пяти копеек.

Кто-то нервно хихикнул. Сысоев открыл рот — то ли чтобы засмеяться, то ли чтобы сказать «бог с ними». Генерал полез за пазуху, за кошельком. Алёна повернулась к нему, чтобы остановить, — и в этот момент наверху, на самой верхней полке, что-то звякнуло.

Все подняли головы.

Фосфор, который весь вечер дремал там среди пустых банок, поднялся, потянулся во всю длину, выгнул спину. Потом с ленивым любопытством подцепил лапой что-то, лежавшее у самой стенки, в пыли, за старой фаянсовой банкой с надписьюRad. Valerianae . Подцепил. Подтолкнул к краю.