Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 97 – Полина Мирская

— Две двести, — повторил он медленно. — А надо — три.

— Я знаю.

Генерал у печки поставил кружку на лавку. Тихо. Но Сысоев услышал и снова вздрогнул.

— Евграф Лукич, — сказала Алёна. — Я прошу у вас отсрочки. На остаток. Семьсот тридцать пять рублей восемьдесят пять копеек. На три месяца. Под проценты. Какие скажете.

Сысоев молчал. Он переминался с ноги на ногу, мял в руках шапку и смотрел то на деньги, то на генерала, то на Алёну. И вдруг, к её удивлению, тяжело вздохнул.

— Сударыня, — сказал он. — Я вам, коли уж так, правду скажу. Вчера ко мне Штраль приходил. Корнелий Августович. Самолично. Пятьсот рублей сулил. Чтобы я, значит, сегодня денег у вас не брал. Ни меди, ни серебра, ни бумажек. Только золото. Чистое. Все три тысячи империалами. А ежели золота не будет — чтоб сразу к приставу.

Алёна молчала. Генерал медленно поднялся с лавки.

— Я согласился, — сказал Сысоев, не глядя на него. — Пятьсот рублей — деньги. Вчера согласился. А сегодня в полдень весь город узнал, что у Штраля в аптеке мышьяк в магнезию сыплют. И что приказчика его в кандалы увели. И что губернатор его из гильдии выкидывает. — Купец поднял глаза. — Я, сударыня, человек торговый. Я на тех ставлю, кто выигрывает. Штраль сегодня проиграл. А вы — выиграли. Так что я его пятьсот рублей ему завтра верну. А у вас возьму, что дадите. Медью так медью.

— Но остаток…

Сысоев открыл было рот, но тут колокольчик над дверью звякнул снова.

В дверях стоял Грохотов.

В парадной шинели, начищенных сапогах, с фуражкой под мышкой. А в руках — фуражка другая, солдатская, полная до краёв. Монеты в ней глухо звякнули, когда унтер шагнул через порог.

— Сударыня, — сказал он и вытянулся во фрунт. — Разрешите доложить. От гарнизона.

— От гарнизона?

— Так точно. — Грохотов покраснел. — Ребята в казармах прослышали. Про долг. Про то, что не хватает. Ну и… скинулись. Кто сколько мог. Солдаты — по гривеннику, по двугривенному. Унтера — по полтине. Господа офицеры — кто по рублю, кто по пять. Фельдшер наш, Сидорыч, — десять рублей дал. Говорит, за то, что вы его, пьяницу, руки мыть научили. В лазарете с тех пор ни одной горячки. — Унтер шагнул к прилавку и высыпал фуражку. Монеты раскатились по дереву. — Триста двенадцать рублей, сударыня. Считано трижды.

Алёна смотрела на гору монет. Медь, серебро, несколько золотых. Солдатские гривенники, потёртые, стёртые, захватанные пальцами.

— Грохотов, — сказала она тихо. — Я не могу это взять. Это ваше жалованье.

— Можете, сударыня, — твёрдо сказал унтер. — Вы Ефима спасли. Митьку Кольцова спасли. Прошку Лапина. А за Фому Сомова ночами сидели — мы видели. И хину нам настоящую дали — до вас мы мел пили. Это не подаяние. Это — долг. Наш.

Генерал не сказал ни слова. Но Алёна, мельком взглянув на него, увидела, что он смотрит на своего унтера так, как, наверное, смотрел на него на границе, когда тот выносил раненых из-под огня.

Колокольчик звякнул снова.

Они шли весь вечер.

Доктор Брюсов — в цилиндре, с тростью, с плотным конвертом, который он молча положил на прилавок и так же молча ушёл. В конверте было сто пятьдесят рублей депозитками и записка: «За науку. А. Б.».

Марфа — с узелком, развязав который, она высыпала на прилавок шестьдесят рублей мелким серебром и медью. «Копила на корову, — пояснила она хмуро. — Корова подождёт. Корова — не вдова».