Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 102 – Полина Мирская

— Вы умеете это делать?

— Я — нет, — сказал Брюсов. И посмотрел на Алёну. — Но, кажется, я знаю, кто сумеет.

Алёна встретила его взгляд.

— Для этого нужно разрешение, — сказала она. — Губернатора. Архиерея. Суда. Нужен прибор — стекло, цинк, кислота. Нужны свидетели. Нужно время.

— Времени у нас достаточно, — сказала Ираида Степановна. И голос у неё стал таким, что Агафья перестала плакать, а Тимка вжался в стенку. — Сын ждать больше не может. А я — могу. Я буду ждать. Год. Два. Сколько понадобится. Но я его выкопаю, дочка. И ты проверишь. И весь город узнает, кто отравил моего мальчика.

— Узнает, — сказал генерал.

Он сказал это тихо. Но все в лавке обернулись к нему. Он стоял у печки, и воздух вокруг него дрожал от жара, и огонь в его глазах горел так ярко, что, казалось, отражался в банках на полках.

— Сударыня, — сказал он Ираиде Степановне. — Ваш сын писал мне. Просил о встрече. Я не ответил. Я лежал в столице, а потом вернулся и не прочёл письма, потому что мне было не до чужих прошений. Если бы я прочёл — он, может быть, был бы жив. — Генерал помолчал. — Я не прошу у вас прощения. Такого не прощают. Я обещаю вам одно. Человек, который это сделал, ответит. Перед судом. Перед губернией. Перед государем, если понадобится. Я даю вам слово офицера.

Ираида Степановна долго смотрела на него. На этого огромного, страшного, усталого человека с огнём в глазах. Потом поднялась со стула. Подошла к нему. И вдруг, к изумлению всех, перекрестила его — широко, медленно, как крестят сыновей перед дорогой.

— Я вам верю, — сказала она. — Вы её не бросили. Значит, и его не бросите.

Остаток дня ушёл на подготовку к суду.

Ираида Степановна сидела над московскими письмами сына, разглаживая липкие от мёда листы и раскладывая их по датам. Восемнадцатое апреля. Двадцатое апреля. Московские штемпели — круглые, чёткие. В письме от восемнадцатого Павел писал: «Сегодня, в Великую субботу, весь день просидел у Ферейна, ждал, пока отвесят кору. Вечером в гостинице читал немецкий журнал». В письме от двадцатого: «Вчера на Пасху в Москве звонили так, что у меня до сих пор в ушах звенит. Завтра выезжаю домой».

— Восемнадцатого он сидел у Ферейна в Москве, — сказала Алёна, держа письмо на свет. — А по закладной в тот же день подписывал бумаги у Кручинина в Велиграде. За двести вёрст.

— Одно из двух, — проворчал доктор Брюсов, заглядывая ей через плечо, — либо Павел Иванович умел летать, как его превосходительство. Либо закладная — подделка.

— Летать он не умел, — твёрдо сказала Ираида Степановна. — Он с печки падал.

Вечером пришёл старик Лыков. Огромный, белобородый, в старомодной шубе до пят. Посмотрел на московские письма. Потом — на копию закладной, которую принёс Пыжов. Долго, пристально, поднося обе бумаги к самой свече.

— Почерк похож, — сказал он наконец. — Очень похож. Но Павел, покойник, букву «В» с завитушкой писал. Отцовская привычка, Иван Кузьмич так же писал. Вот — в письмах, видите? Завиток вверх, как хвост у петуха. А в закладной — завиток вниз. Как хвост у пса. Тот, кто подделывал, видел подпись, да не разглядел. — Старик выпрямился. — Я сорок лет рецепты читаю. Почерк — моё ремесло. Я в суде так и скажу.

Когда он ушёл, Алёна долго сидела над столом. Письма. Копия закладной. Протокол испытания, который Пыжов тоже переписал для неё тайком. Расписка Сысоева. Записка Павла со склянки. Медный фонарь с буквами «Г. Ф.» — его полицмейстер, подумав, вернул, «до суда над Гаврилой, по требованию её сиятельства».