Книга Укрощение строптивого ректора, страница 42 – Леон Монтан

Магнус перестал сжимать челюсти. Его голова тяжело откинулась на мои кружевные подушки, веки полуприкрылись, а пальцы на моём бедре разжались и вдруг начали медленно, почти неосознанно поглаживать изгиб моей ноги вверх-вниз.

— Что это за колдовство, Сабрина?.. — его голос прозвучал совсем тихо, с низким, бархатным хрипом человека, находящегося на грани целительского дурмана и предельной откровенности. — Боль ушла… А внутри всё плавится…

— Обычная бытовая химия, милорд, — мягко улыбнулась я, стирая чистой салфеткой остатки чёрной сукровицы с его груди и нанося свежий слой блестящего бальзама прямо над его сердцем. — Вы просто слишком долго изображали из себя железного дровосека. Вот организм и радуется теплу.

Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх.

Впервые за всё время я видела Магнуса Дарка без его непробиваемой генеральской брони. Полумрак уютной спальни, тёплый свет камина снизу, его обнажённый торс, блестящий от масла, и этот удивительный, беззащитно-прямой взгляд, в котором больше не было ни спеси, ни желания меня уничтожить.

— Вы думаете, мне нравится быть… железным, Вейн? — вдруг глухо спросил он, следя за тем, как мои пальцы мягко массируют его плечо, разгоняя остатки спазма. — Думаете, я гоняю этих мальчишек по плацу до седьмого пота и трясусь над каждой строчкой устава из чистого садизма?

Я замерла, не убирая ладони с его горячей груди, под которой ровно и мощно билось сердце.

— А разве нет? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. — В столице говорят, что лорд Дарк заменил себе душу грозовым кристаллом ещё пять лет назад, в Северную кампанию.

По лицу Магнуса скользнула горькая, тяжёлая тень. Его рука на моём бедре остановилась, пальцы чуть дрогнули.

— Пять лет назад у перевала Вороньих Скал под моим началом был сводный батальон выпускников этой самой академии, — произнёс он глухо, глядя куда-то сквозь меня, в багровый полумрак прошлого. — Зелёные, весёлые мальчишки. Талантливые до одури. Их прежний ректор тоже любил… свободу, творческий подход и послабления в режиме. А накануне прорыва тварей из ледяной пустоши рота боевого охранения решила тайком отпраздновать день рождения одного из сержантов. Чуть-чуть домашнего вина, немного песен у костра, снятый на полчаса контур слежения, чтобы начальство не заметило дыма…

Он замолчал на секунду, тяжело сглотнув.

— Когда ледяные гончие ударили из тумана, у половины караула просто не хватило концентрации вовремя замкнуть купольный щит. Опоздали на восемь секунд, Сабрина. Всего на восемь секунд. Из ста двадцати пацанов к утру в живых остались девятнадцать. Я лично выносил их тела со льда и писал сто одно письмо их матерям.

В спальне стало тихо... Только внизу в камине жалобно треснуло яблоневое полено.

У меня внутри всё сжалось от острой, пронзительной жалости и внезапного понимания. Вот откуда этот казарменный монастырь, подъём по минутам, ненависть к любому хаосу и страх потерять контроль хотя бы на мгновение. Он не был бездушным сухарём — он просто пять лет подряд в одиночку держал оборону над головами своих кадетов, смертельно боясь снова опоздать на те самые восемь секунд.

— И после этого вы попросили перевести вас с границы сюда, в академию, — совсем тихо сказала я, и моя ладонь сама собой поднялась от его груди к щеке, осторожно касаясь жёсткой вечерней щетины. — Чтобы лично вышколить следующих и не дать им погибнуть по глупости.