Книга Атлас. История Па Солта, страница 115 – Люсинда Райли, Гарри Уиттакер

— А теперь я представляю нашего первого композитора, Петру Вебер. Ее композиция называется «Восход надежды»…

Пока Дэвисон продолжал свою речь, я смотрел на Пипа, который обшаривал взглядом концертный зал. К сожалению, Пип был последним в списке, поэтому ему предстояло примерно полуторачасовое ожидание. Наверное, это было мучительно.

В конце концов, после пяти успешных представлений, настала его очередь выйти на сцену. Я заметил, что его ноги слегка дрожат. Пип отвесил короткий поклон и уселся за фортепиано. Дирижер взмахнул палочкой, и мы начали.

Пипу не стоило беспокоиться. Свет был приглушенным, а слушатели погрузились в эйфорическое состояние. Изящные гармонии и мощные крещендо партитуры Пипа нашли благодатную почву. Его композиция каким-то образом казалась заряженной эмоциями и захватывала внимание аудитории. Для меня было удовольствием принимать участие в этом исполнении. После финальных аккордов – долгих трелей на струнах арфы – наступила короткая тишина, которая взорвалась бурными овациями. Все дружно встали, поздравляя Пипа, и на этот раз его осанка была гордой.

Последовали радостные торжества в фойе Гевандхауза. Я посмеивался, наблюдая за тем, как сверстники и профессора хлопали Пипа по спине и с равным энтузиазмом поздравляли его. Там был даже журналист из газеты, попросивший у Пипа интервью. Было совершенно ясно, что после многомесячной вдохновенной работы Пип получал заслуженную награду. Я видел, как Карин пробилась через толпу и обняла его.

— Мой дорогой Григ, – сказала она. – Милый, это начало твоей блестящей карьеры!

Трудно было не согласиться с ее оценкой.

Консерватория выставила шампанское, и казалось, что этот год, вопреки всему, будет благополучным. Игристое вино лилось рекой, поэтому студенты не стеснялись излишеств. Трудно было винить их: они жили сегодняшним днем и наслаждались моментом. Мне предлагали бокал за бокалом, но я отказывался при любой возможности.

За последние годы я стал мало-помалу убирать защитные барьеры, заговорил и даже поделился с другими моей историей, на что никогда не осмелился бы раньше. Но алкоголь развязывает язык и притупляет чувства, поэтому я счел за лучшее избегать того, что многие считают сладчайшим нектаром. Уже ранним вечером стало ясно, что я нахожусь в ничтожном меньшинстве, поэтому я принял решение вернуться на квартиру – довольным, но трезвым.

Я пошел сообщить Элле о своем решении.

— Думаю, я еще немного побуду здесь с Карин, – сказала она.

— Как хочешь, любимая. Встретимся утром за кофе?

— Отлично. – Она поцеловала меня в щеку.

Я повернулся к ее соседке:

— Спокойной ночи, Карин. Пожалуйста, передай Пипу, что для меня было удовольствием исполнять его музыку сегодня вечером.

— Хорошо, Бо, спасибо тебе. Доброй ночи!

Когда я вышел из Гевандхауза, было около полуночи, и трамваи уже не ходили, поэтому я отправился на двадцатиминутную прогулку до дома. Днем это был бы приятный променад, но ночной воздух холодил шею, поэтому я поднял воротник. Дорога от Гевандхауза до Йоханнисгассе была длинной и пустой, обрамленной двумя рядами высоких елей и тускло освещенной газовыми фонарями с интервалом примерно пятьдесят футов. По обе стороны от дороги расстилались огромные поля, которые использовались жителями Лейпцига в основном для активного отдыха и для выгула собак. Ночью это зрелище производило странный эффект, словно я шел над бездной по понтонному мосту. В такое позднее время вокруг не было ни души.