Книга Предатель. У нас все было, страница 35 – Марина Румянцева

Нормально, — лгу я. — Где дети? Почему ты не привела их?

Мама отводит взгляд, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Что-то не так. Что-то очень не так.

— Мама? — мой голос дрожит. — Что случилось?

Она берёт меня за руку, и я вижу, что она плачет. Тихо, сдержанно, но плачет.

— Катенька, — начинает она, и я понимаю, что сейчас услышу что-то страшное. — Анна Петровна подала ходатайство... о временной опеке над детьми.

Мир вокруг замирает. Воздух застревает в лёгких. Нет. Только не это.

— Что значит — опеке? — шепчу я, хотя уже знаю ответ.

— Она утверждает, что ты... временно недееспособна, — мама с трудом подбирает слова. — Что твоё нервное состояние ставит под угрозу безопасность детей. Что у тебя нет жилья, работы... Что ты не можешь обеспечить им нормальные условия.

Каждое её слово — как нож в сердце. Недееспособна. Опасна для собственных детей. Этого Миша и добивался? Довести меня до грани, чтобы потом объявить сумасшедшей?

— Где дети? — спрашиваю я, и мой голос звучит чужим, металлическим.

Мама опускает голову ещё ниже.

— Сегодня пришли из опеки... С предписанием суда... — она запинается. — Детей временно передали Анне Петровне. До решения комиссии.

Я не кричу. Не бьюсь в истерике. Не рву капельницу. Я просто замираю, глядя в одну точку. Внутри разливается холод — ледяной, парализующий. Они забрали моих детей. Забрали Петю и Машу. Мой смысл жизни, моё сердце, мою душу.

— Катенька, — мама берёт меня за руку, но я не чувствую её прикосновения. — Мы будем бороться. Евгения уже готовит документы для обжалования. Это временно, слышишь? Временно!

Но я не слышу. Перед глазами стоят лица моих детей — испуганные, непонимающие, когда их уводили чужие люди. Как они плакали? Звали меня? Обещали ли им, что скоро увидят маму?

— Я должна быть с ними, — говорю я, и внезапно обнаруживаю, что уже сижу на кровати, сдирая пластырь, фиксирующий катетер. — Сейчас же. Они боятся без меня. Маша не может заснуть без колыбельной. Петя...

— Екатерина Алексеевна! — в палату врывается медсестра. — Что вы делаете? Немедленно прекратите!

Я не слушаю. Мне нужно к детям. Сейчас же. Немедленно. Но руки внезапно перестают слушаться, комната снова начинает кружиться, и я падаю обратно на подушку, чувствуя укол в руку.

— Успокоительное, — доносится голос медсестры откуда-то издалека. — Ей нельзя волноваться.

Мир вокруг темнеет. Последнее, что я вижу — мамино лицо, искажённое болью и страхом. Последнее, что я слышу — её шёпот: "Мы вернём их, Катенька. Клянусь, мы вернём твоих детей".

А потом наступает темнота. И в этой темноте я падаю, падаю, падаю... В пропасть, имя которой — отчаяние.

Белые стены больничной палаты давят на меня. Четвертый день моего заключения здесь, четвертый день без детей. Время растягивается, как резина, минуты превращаются в часы, часы — в вечность. Я смотрю на телефон — ни одного звонка, ни одного сообщения о том, как Петя и Маша. Пустота.

Вчера я пыталась дозвониться до Анны Петровны. Гудки, долгие, издевательские, а потом короткие — сбросила. На десятый раз ответила, но её голос звучал так холодно, что мороз пробежал по коже:

— Дети под присмотром, Екатерина. Им обеспечено всё необходимое. Больше звонить не нужно. По решению опеки контакты временно ограничены.