Книга После развода. ( Не) Надейся вернуться, страница 72 – София Брайт

— Знаю, дочка, — вздыхает она и неожиданно садится рядом. — Знаю, что ты злишься. Имеешь право. Мой сын — дурак. Я тебе это еще тогда сказала, когда все случилось.

Я молчу, потому что не ожидала такого поворота. Светлана Валерьевна всегда защищала Глеба. Всегда.

— Хоть и злюсь я, что ты с отцом нас тоже вычеркнула из своей жизни, а звонки мои игнорируешь почти всегда, но сейчас не об этом, — она берет меня за руку, и я чувствую, как дрожат ее пальцы. — Вера, я старая уже. Мне для сердца такие встряски ни к чему. Я пришла просить тебя не о нем даже. О внуках.

— Я никогда не настраивала детей против вас, — говорю тихо. — Вы это знаете.

— Знаю. Ты хорошая мать. И жена была хорошая. Пока мой идиот все не испортил, — она смахивает слезу. — Но он сейчас там, под наркозом. А я сижу здесь и думаю: что, если не очнется? Что, если мы так и не успеем... помириться?

— С ним все будет хорошо, — перебиваю я, может слишком резко. — Операция плановая, врачи говорят, что прогноз благоприятный.

— Ты за него переживаешь, — свекровь смотрит на меня пристально. — Я вижу. Несмотря на все, переживаешь.

— Он отец моих детей, — отвечаю я заученной фразой, но в этот раз она звучит как-то иначе. Неискренне, что ли.

— Этого мало, Вера. Чтобы вот так сидеть в больнице, собирать вещи, приезжать каждый день. Ты простила его?

Я смотрю на свои руки, сжимающие ремешок сумки.

— Нет. Не простила. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

— А любишь?

Этот вопрос бьет наотмашь. Я поднимаю глаза на свекровь и вижу в ее не любопытство, а что-то похожее на мольбу. Будто от моего ответа зависит что-то важное.

— Я не знаю, — шепчу честно. — Я так долго заставляла себя не любить, что уже не понимаю, что чувствую на самом деле. Там, внутри, где-то глубоко, — я прижимаю руку к груди, — там, кажется, до сих пор больно. Но вместе с болью... что-то еще. Я не могу это объяснить.

Свекровь кивает, будто именно этого ответа и ждала.

— Значит, не все потеряно, — говорит она тихо. — Пока больно — не все потеряно.

Мы сидим молча, пока из операционной не выходит хирург.

— Операция прошла успешно, — устало улыбается он. — Пока он будет в реанимации. Как отойдет от наркоза, посмотрим, когда перевести в палату.

Свекровь с облегчением выдыхает, а я чувствую, как отпускает спазм, сжимавший горло все это время.

— Пойду, обрадую отца, — говорит она, поднимаясь. — А ты... ты зайди к нему, Вера. Не сегодня, так завтра. Но зайди.

Она уходит, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре, глядя на часы и думая о том, что сказала ей. О том, что чувствую на самом деле.

Неделю спустя

— Мам, ну когда папа уже сможет к нам приехать? — Федя в очередной раз достает меня этим вопросом за завтраком.

— Когда врач разрешит, — терпеливо отвечаю я. — Ты же знаешь, ему нужно носить специальный корсет и разрабатывать руку.

— Но он же ходит! — не унимается сын. — И вчера по видеозвонку сказал, что ему разрешили прогулки.

— Прогулки — это не значит, что ему можно куда-то ездить, — вклинивается Степан, и я удивленно поднимаю брови.

За эту неделю старший сын неузнаваемо изменился. Он не только перестал игнорировать отца, но и сам пару раз ездил в больницу. Без меня. Просто садился на автобус и ехал.

А вчера я застала их с Глебом за разговором. Они гуляли во дворе больницы, сидели на лавочке и о чем-то спокойно беседовали. Степан даже улыбался.