Книга После развода. Ненужная любовь, страница 67 – Катя Истомина

Я замираю в его объятиях, ошеломленная, не в силах пошевелиться. Его тело дрожит крупной дрожью, и эта дрожь передается мне.

— Самир… — пытаюсь сказать хоть что-то, но он не слушает, не дает мне говорить, захлестываемый собственной волной отчаяния.

— Я не могу больше так, Надя! Я не могу жить в этом постоянном страхе, в этой пытке, когда я знаю, что какая-то мразь может снова подойти к тебе на улице, посмотреть на тебя, сказать тебе хоть слово, напугать тебя или девочек! Я скучаю по тебе до боли, до безумия, мне не хватает твоего дыхания рядом, твоего смеха, даже твоих упреков!

Он говорит быстро, путано, слова вырываются из него сбивчивым потоком, и в них нет ни капли его привычной, железной уверенности, только голая, обнаженная, беззащитная боль, которую он больше не в силах скрывать.

— Я каждый день, каждую ночь казню себя за то, что натворил, за ту адскую боль, что причинил тебе и нашим детям, за каждый день, который вы прожили без меня, думая, что я вас бросил! Я знаю, что не заслуживаю ни твоего прощения, ни твоего взгляда, но я умоляю тебя, дай мне шанс.

Он просит шанс себе, но не думает, что может случится со мной, если я дам ему этот шанс.

— Дай мне один-единственный шанс все исправить, доказать тебе, что я другой, что тот человек, который ушел три года назад, больше не существует, что я наконец понял, кого я потерял, отпустив тебя!

Слишком поздно он обо всем думает.

— Это не в моих правилах, умолять, ползать на коленях и вымаливать прощение, — его голос срывается на полуслове, и вдруг, к моему удивлению, он опускается передо мной на колени, и прижимает мои руки к своему лицу. — Но для тебя я готов на все. Я умоляю тебя, Надя. Умоляю, как никогда ни о чем в жизни не просил. Прости меня. Позволь мне снова быть с тобой. Позволь мне дышать с тобой одним воздухом, защищать тебя ото всех, любить тебя так, как я должен был любить всегда, без этой проклятой уверенности, что ты никуда не денешься!

Его губы горячо, почти жарко прикасаются к моим пальцам, к ладоням, отчего по коже бегут мурашки, от этого непривычного, почти унизительного для него жеста. Я смотрю на его склоненную голову, на напряженные, готовые взорваться от напряжения плечи, и внутри все переворачивается от страха, жалости и какой-то старой, давно забытой нежности.

— Я… я сегодня очень сильно испугалась, — у меня вырывается беспомощный шепот, будто я признаюсь в чем-то постыдном. — Когда я их увидела, выходящих из-за угла… у меня все внутри просто оборвалось. Я подумала, что сейчас все повторится, что этот кошмар никогда не закончится, что мы никогда не будем в безопасности.

— Я испугался не меньше, может, даже в тысячу раз сильнее, — он поднимает на меня взгляд, и в его глазах та самая, знакомая буря, но теперь она направлена вовнутрь, пожирая его самого. — Когда мне позвонили и коротко сказали, что они к тебе подошли в парке… Я думал, что у меня сердце остановится прямо там, в машине. Я мчался сюда, не видя ничего перед собой, мне было плевать на все. Я боялся лишь одного — опоздать. Снова опоздать и не успеть, как не успел тогда, три года назад, оградить тебя от всего этого ужаса.

Я медленно вынимаю одну руку из его судорожной хватки и невольно, почти сама того не осознавая, касаюсь его волос. Они мягкие, чуть влажные, и это простое прикосновение отзывается в груди острой, забытой болью.