Книга После развода. Ненужная любовь, страница 66 – Катя Истомина

— Твари, — тихо говорит Анжелика. — И ваши запоздалые извинения ничего не стоят.

Дамрат принимает ее удар, не моргнув глазом, его плечи чуть опускаются под тяжестью ее слов.

— Ты абсолютно права, девочка. Мы вели себя как последние твари. И мы не ждем, что нас простят. Это было бы слишком просто. Мы просто должны были прийти и сказать это. В глаза. Мы причинили вам, вашей матери, вашему брату невыносимую боль, посеяли страх, и мы несем за это полную ответственность.

Я смотрю на них, и вся та ночь, весь тот леденящий ужас, вся боль и ярость накатывают с новой силой. Слезы подступают к глазам, но я яростно моргаю, отгоняя их. Я не буду плакать перед ними.

— Вы хотите знать, какое может быть искупление? Какое извинение я от вас в принципе могу принять? — спрашиваю, и они кивают. — Навсегда исчезните из моей жизни. Чтобы я никогда, слышите, никогда больше не видела ваших лиц. Чтобы мне не приходилось оглядываться на каждую темную машину, вздрагивать от каждого резкого звука, вспоминая тот день. Чтобы мой сын мог спокойно гулять в этом парке, не боясь, что его снова схватят. Вот и все. Уйдите и не возвращайтесь. Это единственное, чего я от вас хочу.

Я сказала это. Просто выдала все, что копилось все эти недели. Вся моя ненависть, весь страх, вся надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар действительно закончится вышли наружу.

Дамрат смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором понимание и пустота. он медленно, почти обреченно кивает.

— Это справедливо, — произносит тихо, почти шепотом. — Мы уходим. Вы больше нас не увидите. Даем слово. Клянемся.

Он бросает короткий взгляд на охранников, потом на меня, разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит по аллее. Его напарник, бросивший на нас полный растерянного раскаяния взгляд, молча следует за ним. Их фигуры становятся меньше, растворяются в утренних тенях парка, пока не исчезают совсем.

Охранники, не поворачиваясь к нам, также бесшумно отступают, снова становясь невидимым щитом.

Я стою, не в силах пошевелиться, все еще сжимая руки дочерей. В груди пустота. Оглушительная.

— Мам, — тихо, испуганно зовет меня Амина, и ее пальцы дрожат в моей руке.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вздохнуть полной грудью, но пока получается плохо.

— Да, солнышко, — выдыхаю я. — Теперь… теперь, кажется, все действительно нормально. Они ушли.

Надя

Я сижу на кухне, и не могу заставить себя сделать глоток чая. Внутри все еще трясет мелкой, противной дрожью, будто я стою на краю пропасти и только что едва удержала равновесие.

Девочки в своих комнатах, а я пытаюсь осмыслить что произошло в парке, но мысли путаются.

И вдруг этот хрупкий покой заканчивается одним хлопком. Я слышу быстрые, тяжелые шаги по коридору. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Это он. Я знаю эти шаги.

Самир влетает на кухню, словно ураган. Лицо бледное, глаза дикие, в них читается такой животный, неконтролируемый страх, что у меня перехватывает дыхание. Он не говорит ни слова, просто стремительно пересекает комнату, и прежде чем я успеваю вскрикнуть или отпрянуть, обнимает меня, прижимая к себе с такой силой, что кажется хрустят кости.

— Надя… Господи, Надя… — он губами водит по моим волосам, по вискам, по щекам, покрывая мое лицо горячими, торопливыми, почти отчаянными поцелуями. — Я так испугался… Пока ехал сюда, я с ума сходил, мне казалось, сердце выпрыгнет… Мне сказали, я все узнал… Я не могу, слышишь? Я больше не могу так!