Книга После развода. Ненужная любовь, страница 4 – Катя Истомина

— Вы не будете делить один дом на двоих, — заявляет мне не впопад.

Я начинаю смеяться, встаю резко, стул скрипит по полу, и я упираюсь руками в стол, сжимая столешницу до боли в пальцах. И эта боль и близко не отвлекает от душевной, что разрывает изнутри. Если он думал, что мне должно стать легче после этих слов, после такого заявления, то он ошибся, и, вероятно, ошибся сильно. Я не испытываю облегчения. Мне, наоборот, еще более больно.

— Ну, спасибо хотя бы на этом, — не скрывая сарказма, говорю ему это.

— Не передергивай, Надя. Я говорю совершенно серьезно, и тебе лучше проявить больше уважения.

Да какое уважение? О чем он? Он точно сошел с ума и обезумел. Как можно его за такое уважать? О каком уважении может идти речь, когда он только что уничтожил меня?

— Тебе придется делить меня лишь с одной женщиной. Скажи спасибо за это.

— О да, спасибо тебе огромное, Самир! За то, что перечеркнул всю нашу семейную жизнь! За то, что обесценил все то, что было между нами, и сейчас пытаешься навязать мне свою искаженную систему координат! Не бывать этому, слышишь? Не бывать!

С каждой секундой я становлюсь все отчаяннее и злее.

— Я не буду тебя ни с кем делить. Ты либо мой, либо чей-то. Я тебе всегда об этом говорила. Я тебе с самого начала сказала, что я никогда, помнишь, никогда не смирюсь, ни с многоженством, ни с чем-либо еще. Ты либо со мной, либо ты с другими.

Самой смешно от того что говорю, ведь до него не достучаться.

— И что ты мне сказал? Помнишь? Тогда ты мне сказал, что ты навсегда мой. Что у тебя буду только я. И что я сейчас слышу? Мне придется делить тебя с другими? Нет! Нет, слышишь меня? Не будет этого.

— А я-то думал, что ты стала взрослее, что ты помудрела, но в тебе остался тот же юношеский максимализм и категоричность, — еще цокает так протяжно, а меня передергивает. То есть это во мне, он хочет сказать, проблема, а не в нем?

— Самир, ты издеваешься надо мной? Тебе это доставляет удовольствие? Я не понимаю.

Я понимаю, что у меня начинается истерика, что я говорю неправильные, обидные, ужасные вещи, но он тоже сейчас ведет себя далеко не как ангел.

— Так, ладно, все, мне это надоело. В общем, завтра я приеду за своими вещами, собери все в чемоданы. И давай только без глупой ревности, без истерик, без вот этих вот всех сцен, они меня утомляют. Живем, как жили, ничего не меняется.

— Да как это «живем, как жили»? Как это «ничего не меняется»? Самир, ты… вообще адекватный? Мы разведемся с тобой. Разведемся сейчас. И это не ультиматум, это не условие какое-то, чтоб ты ее бросил. Я тебе просто говорю по факту: мы разводимся, слышишь меня? Живи с кем хочешь, заводи сколько угодно семей, детей, любовниц, жен. Плевать мне на это все!

А вот тут вру, конечно, выплевывая все это ему прямо в лицо, потому что мне не плевать и никогда не будет плевать, потому что мне обидно, обидно, и я не понимаю, чем все это заслужила.

— Я не собираюсь жить с таким гнусом и предателем, с тем, кто готов собственное слово нарушить, — я словно пытаюсь поставить точку, оставить последнее слово за собой, только он не собирается предоставить мне такой возможности.

Он спокоен, и это бесит. И в этом спокойствии он продолжает добивать меня, топтаться в грязных ботинках по нашей семье.