Книга Паук и Муха, страница 22 – Ольга Кори

— Ты с ума сошёл, — прошептала она, глядя на светлячков.

— Возможно, — ответил он, не открывая глаз.

(Светлица. Дом Мухи.)

Воодушевлённая домовитостью паука, Муха замесила тесто в плошке, подержала под тряпицей, а потом предложила Арахнею научиться печь пирожки.

— Это необходимый навык, — сказала она, вываливая подошедшее тесто на чистый стол. — Мужик должен уметь всё.

Арахней удивлённо посмотрел на комок, который лежал перед ним на столе.

— Давай, меси, — подсказала Муха. — Бери его и начинай мять. Как будто это… — она покраснела. — Начинай, ты сам поймёшь.

Он попытался взять комок в руки. Сырое тесто тут же облепило пальцы.

— Оно живое, — сказал Арахней удивлённо.

— Оно просто не хочет к тебе привыкать. Разминай увереннее.

Арахней послушно месил. Тесто расползалось, рвалось, снова прилипало. Он хмурился, и это делало его похожим на простых обитателей Светлицы.

— Не так сильно! — воскликнула Муха. — Не дави! Тесто любит нежность.

— Я не умею быть нежным с тестом, — проворчал он.

Тогда она подсыпала на стол муки и подошла сзади. Встала у Арахнея за спиной и обхватила его руки своими. Её пальцы легли поверх его перепачканных тестом пальцев.

— Вот так, — прошептала она ему в плечо. — Сжимай мягче. И не торопись.

Она повела его руками — медленно, ритмично, погружая пальцы в нежную массу, складывая края к центру, выминая из теста пузырьки воздуха.

Арахней затаил дыхание.

— Расслабься, — шепнула Муха. — Я не кусаюсь.

Она не удержалась и прижалась к нему крепче. Её грудь упёрлась ему в спину. Он был соблазнительно поджарым и ровным как струна. Она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки движутся его упругие мышцы.

Это было завораживающе.

Его тело послушно двигалось в её объятиях.

Она прижалась щекой к его спине.

— У тебя не получается, — прошептала она, — потому что ты боишься испачкаться.

— Я не… — начал он, но неожиданно замолчал.

Она переплела свои пальцы с его ещё теснее, накрыла ладонями его кисти и начала месить вместе с ним — медленно, глубоко, почти танцуя. Тесто поддавалось, становилось эластичным, гладким. А мышцы Арахнея под её грудью двигались всё свободнее, всё живее.

— Вот так, — сказала она. — Чувствуешь?

Он чувствовал. Не только тесто. Её тепло сквозь тонкую рубашку. Её дыхание на своей спине. Что-то твёрдое и горячее шевельнулось в его штанах.

— Муха, — сказал он хрипло. — Если ты не отойдёшь, мы не допечём пирожки.

— А я и не хочу их печь, — ответила она.

Он развернулся так быстро, что она не успела отстраниться. Их лица оказались в ладони друг от друга. Его глаза были уже не пустыми, а чёрными, блестящими.

— Ты меня дразнишь, — сказал он низко.

— А ты позволяешь…

Она не успела договорить — он впился в её губы. Его руки, всё ещё липкие от теста, притянули её, так что её груди расплющились о его грудь. Она застонала ему в рот, вцепившись в его плечи.

Её пальцы запутались в его чёрных, шёлковых волосах. Он повернул её, прижимая к столу. Белая пыльца посыпалась им на одежду, на пол, в спутанные пряди её волос.

— Арахней… — выдохнула она, когда он оторвался от её губ и начал целовать шею, ключицу, вырез рубашки. — Подожди…

Она поймала его руку, испачканную в тесте. Обхватила палец и с лукавой улыбкой взяла его в рот.