Книга Паук и Муха, страница 18 – Ольга Кори

Арахней застыл. Его руки легли ей на спину осторожно, будто гладили паутину.

— Дыши, — выдохнул он ей в губы. — Дыши, Муха.

Она выдохнула. И почувствовала, как его язык касается её губ. И от этого лёгкого, почти невесомого касания всё тело словно пронзило молнией.

«Так вот каково это», — подумала она. «Касаться того, кто может тебя убить».

Арахней отстранился.

— Остановись, — попросил он. — Пожалуйста.

Она услышала в его голосе то, чего не ожидала. Не вожделение, а страх. Не за себя, за неё. Триста лет он был чудовищем, к которому никто не смел приблизиться. Триста лет он просыпался в одиночестве, зная, что любое его желание несёт смерть. И вот появилась та, что не боится. Но оказалось, что больше неё боится он сам.

— Просто доверься мне, — сказала Муха и снова поцеловала его.

На этот раз он ответил.

Гроза бушевала снаружи, но внутри, в старом домике на окраине, расцветал свой маленький мир. Овчина сползла на пол, но для Мухи существовало только его тело, прижавшееся к ней, осторожное, будто он боялся сломать её одним движением.

Его руки скользили по её спине, по плечам, по животу, оставляя за собой дорожки мурашек. Каждое прикосновение было вопросом: «Можно?» Каждый поцелуй — проверкой: «Ты здесь? Ты жива?»

— Я здесь, — шептала она в ответ. — Я жива.

Когда он коснулся её груди, Муха судорожно вдохнула тёплый воздух, пахнущий потом и мёдом. Пальцы у него были длинные, непривычно длинные для мужчины, и они обхватывали её так, будто она была сделана из шёлка.

— Продолжай.

Дальше было то, что трудно описать словами. Теснота печной лежанки, где двое взрослых людей едва помещались. Жар от трубы, смешивающийся с жаром их тел. Вспышки молний, на миг выхватывающие из тьмы её растрёпанные волосы, его бледное лицо, её губы, прикушенные от напряжения, его глаза, чёрные, как сама ночь.

— Муха, — простонал он, когда их бёдра соприкоснулись, и она почувствовала его желание — твёрдое, горячее, нетерпеливое. — Муха, если мы пойдём дальше…

— Мы пойдём.

— Почему ты не боишься?

Она посмотрела на него в упор. Было темно, но она знала, что он видит её.

— Потому что умереть от любви лучше, чем состариться одной.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым.

Молния осветила комнату, и в этот миг Муха увидела его лицо, искажённое борьбой. Страшное. Красивое.

— Да, — прошептала она.

Когда он вошёл в неё, Муха вскрикнула. Внутри словно разорвалась серебряная нить. По всему телу прошла волна, одновременно сладкая и пугающая. Глаза заволокло тьмой, на секунду она перестала видеть, слышать, дышать, только чувствовала его пульс, его тяжесть, его руки, вцепившиеся в её бёдра с такой силой, словно он пытался оставить печать.

— Не останавливайся.

Он начал двигаться. Каждое движение было осторожным, но потом ритм участился. Осторожность исчезла, и осталось только животное, первобытное, то, что древнее проклятий и магии — двое в темноте, сплетённые в одно.

Муха вцепилась в его плечи, чувствуя дрожь его тела. Гроза за окном стала частью их. Каждый раскат грома отзывался в ней спазмом, каждая молния высвечивала его серебристые шрамы.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости.

— Не за что извиняться.

Она кончила неожиданно для себя, в тот момент, когда молния ударила совсем рядом. Дом задрожал, и ей показалось, что лежанка под ней двигается. Оргазм накрыл её как горячая волна, которая подхватила и понесла, не спрашивая куда.