Книга Призраки Белого Мыса, страница 98 – Олеся Павлова

— У меня — голос, — сказал Глеб через приложение. Слова прозвучали механически, но разборчиво. — Алисы. Я больше не могу его услышать.

Ульяна подняла голову. Он встретился с ней взглядом — и увидел, что она понимает. Не всё, но достаточно. Она тоже потеряла что-то невидимое, невосполнимое, то, о чём нельзя рассказать другим. И это понимание связало их крепче любых слов.

— А я не могу писать, — сказала она негромко. — Не печатать — печатать могу. А писать рукой. Буквы рассыпаются. Как будто связь между рукой и головой оборвалась. — Она помолчала, потом добавила: — Это было самое моё. Не статьи, не расследования. А то, как я вывожу слова. Я с детства так думала — записывала и понимала. Теперь не могу.

Она замолчала, глядя на свои руки. Тело помнило. Тело требовало ручку, бумагу, движение кисти слева направо. Она попробовала написать пальцем на колене — просто провести букву «М». Палец сорвался, как будто она разучилась держать карандаш. Она сжала кулак и убрала руки в карманы куртки. Там лежал телефон. Она нащупала его, провела пальцем по экрану. Печатать она могла — быстро, почти вслепую, как дышать. Но это было не то. Раньше она думала руками. Теперь она думала большими пальцами. Как будто ей заменили язык.

Ивар, сидевший чуть поодаль, пошевелился. Он молчал весь вечер, и все уже привыкли к его молчанию. Но теперь он заговорил — тихо, ровно, как всегда:

— Я не знаю, где выход.

Евгения хмыкнула:

— В смысле?

— В прямом. Я потерял чувство направления. Я смотрю на карту и не могу сопоставить её с тем, что вижу. Как будто у меня украли внутренний компас.

Он поднял голову и посмотрел на небо, где сквозь рваные облака уже проглядывали первые звёзды. Раньше, глядя на них, он точно знал, где север. Теперь это были просто точки, никак не связанные с ним. Евгения посмотрела на него долгим взглядом, потом вдруг усмехнулась, невесело, но и не зло.

— А я не чувствую запахов. Вообще. Ландыш, дым, хвоя, твой дурацкий мятный чай — ничего. Как будто нос заткнули пробкой. Я врач. Я привыкла доверять обонянию. Теперь у меня его нет.

Она сказала это буднично, как говорят о пустяке, но пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты поэтому всё время принюхивалась, — сказал Ивар. — В доме. Я заметил.

— Привычка. Тело помнит, что надо нюхать, а сигнала нет. Глупо.

— Не глупо, — сказал Глеб. — Ты проверяла реальность. Это правильно.

Они замолчали. Огонь потрескивал, выбрасывая в серое небо снопы искр. Где-то далеко, за озером, прокричала ночная птица — и этот звук показался странным, почти чужим. Как будто они забыли, что в мире ещё остались живые существа, кроме них самих.

— Мы заплатили, — сказала Ульяна. — Все пятеро. И ещё Денис заплатил временем. Он не знает, сколько его не было. Может, никогда не узнает.

— Это справедливо? — спросил Артём.

Никто не ответил. Потому что ответа не было.

— Нет, — сказала Евгения. — Это не справедливо. Но мы согласились, мы не жертвы, мы сами выбрали.

— И каждый получил по своему больному месту, — добавил Ивар. — Артём — лицо и смех сестры. Ты — обоняние. Я — направление. Ульяна — письмо. Глеб — голос. У каждого — самое дорогое. То, без чего мы — не мы.

— Но мы всё ещё мы, — сказал Глеб.

Он произнёс это медленно, стараясь контролировать голос, и слова прозвучали глуховато, но твёрдо. Ивар поднялся, подошёл к костру и высыпал в огонь остатки печенья «Юбилейное» — того самого, из сине-белой пачки. Печенье вспыхнуло, почернело и исчезло.